Я похлопал Гермеса по плечу, и мы осторожно двинулись обратно в кусты, а затем вдоль пляжа. Мне ещё так много хотелось узнать, но я уже и так испытывал удачу до конца. Я всю жизнь был игроком, но на скачках проигрывают только деньги.

Аристон возник в ночи, словно демон из преисподней, выскочивший из дыры в земле. «Кто-нибудь из них гонится за тобой?»

«Если они там, то они тише меня. Где лодка?» Теперь, когда я решил уйти, мне хотелось побыстрее, словно это был самый опасный этап операции. Скрытные действия часто действуют на меня таким образом.

«Ты почти стоишь на нём. Помоги мне отнести его, и мы уйдём». Он замаскировал его ветками, предвкушая ожидание на всю ночь. Мы расчистили ветки, снова подняли его и понесли к воде. Погрузить его обратно в воду оказалось сложнее, чем вытащить, возможно, потому, что волны, хоть и небольшие, теперь пытались оттеснить нас в противоположном направлении. Результатом стали неизбежные плески и царапанье о камни пляжа. Я ждал, что вот-вот поднимется тревога, но, приложив немало усилий, мы вскоре снова оказались на плаву.

Когда Аристон отвёз нас на некоторое расстояние от берега, я велел ему остановиться. Мы немного отдохнули, прислушиваясь. Факелы освещали причал и тропинку к дому, значит, пираты всё ещё загружали корабль. Что бы они ни искали, груза было много.

«Вы когда-нибудь выполняли подобные поручения?» — спросил я бывшего пирата.

«Похоже на контрабанду. Я всегда считал, что это ниже чести пирата, но, как я уже говорил, эти вещи вызывают лишь жалость».

«Что Габиний мог перевозить контрабандой?» — спросил Гермес.

«Хороший вопрос», — сказал я. «Давай вернёмся на базу. Аристон, как думаешь, мы успеем вернуться вовремя, чтобы корабли тронулись, вернуться сюда и захватить всё это? Другого такого шанса у нас больше не будет».

Кстати о шансах, их нет. Они погрузят корабль и уберутся отсюда задолго до рассвета, иначе какой смысл прибывать сюда ночью? Даже если бы вы двое умели грести, мы не смогли бы укомплектовать корабли экипажами, спустить их на воду и вернуться сюда до середины утра. Мы бы и не увидели, как их мачты за горизонтом покажутся.

«На этой миссии лежит проклятие», — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь. Я окунул пальцы в воду и поднёс их к губам, давая Нептуну понять, что я на него не жалуюсь.

Розовоперстая Рассветная Заря исполняла свою ежедневную роль, когда мы подплыли к военно-морскому причалу. Аристон разминал руки и плечи, пока мы выходили из лодки. Быть единственным гребцом в трёхместной лодке было испытанием даже для него.

«Отдохни сегодня», — сказал я ему. «Спуриус вряд ли нанесёт удар, пока не передаст всё, что набрал, тому, кому это предназначено».

«А как же я?» — спросил Гермес. «Я не спал всю ночь». «Ты только и делал, что катался на лодке. Ладно, иди и поспи. Мне ещё нужно поработать». Я смотрел, как он плетётся к своей кровати, и думал, что слишком снисходителен к мальчику. Так я его испорчу.

Преимущество города, готовящегося к фестивалю, заключается в том, что торговцы едой выходят на улицы рано, не желая, чтобы их город опозорился, если гость умрёт от голода. Небольшая прогулка и несколько монет позволили мне купить горячий хлеб из печи, обмакнув его в мёд, жареные колбаски и крепко разбавленное вино, подогретое и приправленное специями.

Я нашёл удобную скамейку у воды, в тени увитой плющом беседки, и занялся одним из самых прибыльных занятий человека: сидел и думал. Философы могут зарабатывать этим на жизнь, но я заметил, что даже человек действия порой не находит лучшего применения своему времени. Поэтому, наблюдая, как рыбацкие лодки поднимают паруса и отправляются на промысел, я жевал свой завтрак и размышлял о последствиях того, что я узнал.

Во-первых, Габиний и Спурий были в сговоре. Никаких сюрпризов. Я подозревал Габиния с самого начала.

Во-вторых, Спурий определённо был римлянином, пусть и не из самого Рима. Возможно, именно это и подразумевал его комментарий о том, что «этого никогда не случится». Граждан нельзя распять. Этому унизительнейшему наказанию подвергаются только мятежные рабы и иноземцы.

Вот и всё, что касается определённости. Оставалось ещё много вопросов. Каковы же были отношения между этими двумя людьми? Я предполагал, что Спурий был одним из офицеров или клиентов Габиния, но манеры пирата нисколько не покорны. Он говорил как равный. Конечно, это могло быть блефом и хвастовством. Я знал многих солдат, деспотичных людей и политиков, которые тешили свою гордость и повышали свой авторитет, принимая свирепый, безупречный вид в общении с вышестоящими. Такие люди неизменно находят другие, более тонкие способы раболепствовать и подлизываться. Это было вполне возможно.

И что же происходило в поместье Габиния? Контрабанда? Если да, то что? Вечно таинственный ладан? Казалось странным, но так много в этом деле было непонятного, что я был вынужден оставить это как возможность. Меня посетила другая мысль: предположим, Спурий прячет свою добычу в поместье Габиния. Это могло бы дать ему возможность продолжать свои грабежи в этом районе, не отправляясь на какую-нибудь далёкую островную базу. Он знал бы, что там безопасно, под защитой своего покровителя или партнёра, в зависимости от обстоятельств. Это была определённая возможность. Мне она понравилась.

Чем больше я об этом думал, тем больше смысла в этом находил. Возможно, он вернулся за ним, потому что чувствовал себя в безопасности, высадив меня на берег и унизив. Игрушечный флот, вот уж точно!

Габиний, очевидно, наживался на финансировании очередного захвата верховной власти и одновременно на обеспечении себя ядром флота. Пока Сильван жив, он мог обеспечить им всем необходимую защиту. Эта мысль меня застала врасплох. В таком случае, почему же Сильван погиб? Что ж, со временем всё, несомненно, прояснится. Мне просто нужно было больше фактов.

Я всегда имел привычку, ведя расследование, собирать как можно больше фактов, чтобы иметь их под рукой, когда наступало время суда. Именно эта моя маленькая страсть делала меня таким любопытным для моих современников, большинство из которых никогда не позволяли фактам встать у них на пути. В Риме традиционным способом подать в суд на сограждан было привести его в преторский суд и громко обвинить во всех мыслимых преступных деяниях, предоставляя ему возможность доказать свою невиновность. Обычно он приводил как можно больше высокопоставленных друзей, чтобы те поклялись, какой он прекрасный, порядочный и честный человек. Прокурор отвечал, приводя «свидетелей», которые клялись перед всеми богами, что лично видели, как обвиняемый совершает все извращения – от кровосмешения до скотоложства. В конце концов, каждый из них наперегонки старался перекупить присяжных.

Даже Цицерон, более щепетильный, чем большинство, позволял себе подобные шутовства. Я уже упоминал его едкую характеристику Габиния. Ранее он напал на сенатора по имени Ватиний за ношение чёрной тоги, назвав это гнусным оскорблением достопочтенного Сената, где белые тоги являются правилом, за исключением случаев траура. Позже, защищая Ватиния в судебном процессе, Цицерон вежливо заявил, что чёрная тога – это благочестивый аскетизм, требуемый пифагорейскими убеждениями Ватиния.

Все это было очень весело и прекрасно служило развлечением для публики, но я никогда не видел, чтобы это приводило к чему-то, напоминающему справедливость.

Была ещё одна маленькая проблема: это был не Рим. Будь он Римом, я бы, по крайней мере, мог выдвинуть свои обвинения, поддержанный и защищённый многочисленными клиентами моей семьи. До его изгнания я мог бы даже призвать банду Милона в качестве телохранителей. Здесь, на Кипре, я не был в сильной позиции, несмотря на свой военный статус. У меня были матросы и морские пехотинцы сомнительной лояльности. У Габиния были его ветераны, и их, возможно, было гораздо больше, чем я видел до сих пор. А ещё были пираты. У меня было предчувствие, что они редко бывают далеко от Кипра. Насколько я знал, они прятали свои корабли в какой-нибудь ближайшей бухте, и таверны города могли быть полны ими.

Нет, сейчас еще не время бросать необдуманные обвинения в суровое лицо Габиния.

Эти размышления продолжались большую часть утра. Они также потребовали ещё немного разбавленного вина, чтобы поддержать их. Не успел я оглянуться, как настало время обеда. Я направился в место у причала с прекрасным видом на гавань, где основательно пообедал. Несмотря на толпу, вызванную приближающимся праздником, я откинулся на скамье, прислонившись спиной к побеленной стене, намереваясь лишь немного помедитировать, и вскоре благополучно уснул. Что ж, ночь выдалась долгой.

Меня разбудил громкий шум. Где-то гремели огромные трубы. Со стороны набережной донесся громкий крик, и посетители таверны вскочили на ноги. Я покачал головой, вскочил на ноги и протиснулся вперёд. Все взгляды были устремлены в море. За молом вода, казалось, была покрыта парусами. Там было много кораблей. И они были огромными.

«Нептун, храни нас, — сказал я, — на нас напали!» Пиратов, конечно же, было не так уж много. И зачем такие огромные корабли?

Стоявший рядом со мной мужчина рассмеялся, увидев моё выражение лица. «Успокойся, друг. Врага не видно. Это римский флот с зерном, направляющийся в Александрию».

Испытывая одновременно смущение и облегчение, я спустился к набережной, чтобы насладиться зрелищем. Теперь я увидел, что у кораблей было несколько мачт и треугольные марсели, как у торговых судов. Но эти зерновозы были гораздо больше обычных грузовых судов, в пять-шесть раз больше. Это были самые большие морские суда, уступая по размерам только гигантским речным баржам Птолемеев.

В Италии ежегодный зерновой флот имел почти религиозное значение. С момента отплытия и до дня возвращения все затаили дыхание. Какими бы внушительными они ни были, корабли могли погибнуть в одном шторме. Если бы это случилось, нас ждали бы голодные времена – настолько мы стали зависимы от египетского зерна. Когда возвращающийся флот благополучно прибывал в гавань, по всему итальянскому полуострову зажигались сигнальные огни, и в каждом городе праздновали. Даже если в Италии случится неурожай, никто не будет голодать. Когда Помпею поручили пятилетний надзор за поставками зерна, предоставив полную свободу действий для искоренения коррупции и неэффективности, ему было оказано величайшее доверие, какое только мог оказать римский народ, столь же престижное, как и любое военное командование.

Кораблям потребовалась большая часть дня, чтобы спустить паруса и на веслах отправиться на якорную стоянку. Пока они этим занимались, я вернулся на военно-морскую базу, умылся, побрился, надел лучшую одежду и собрал группу своих самых нарядных морских пехотинцев для почётного караула. С Гермесом, также одетым в свой лучший наряд, который внимательно следил за мной, я вернулся на главный причал торгового порта.

Я успел как раз вовремя. Флагман флота, поистине огромное судно, выкрашенное в белый цвет и украшенное позолотой, с изогнутой лебединой шеей на корме и возвышающейся ветвью резных листьев аканта на носу, медленно приближался к каменному пирсу. Городские сановники в полном составе вышли встречать прибывших чиновников и расступились передо мной и моим блистательным эскортом. Я прибыл туда как раз в тот момент, когда на мостовую опустили трап размером с вороний корабль триремы, увенчанный защитным ограждением из позолоченных цепей, поддерживаемых купидонами с рыбьими хвостами, держащими игрушечные трезубцы.

Первым спустился сенатор, командовавший флотом, квестор по имени Вальгус. Я сам когда-то был квестором в Риме. В Риме квестор занимал самую низшую выборную должность, был не более чем почётным писарем и не пользовался особым уважением у горожан. За пределами Рима квестор пользовался почти таким же благоговением, как и промагистрат. Затем шли сенаторы, направлявшиеся в Александрийское посольство, некоторых из которых я знал. Потом были и высокопоставленные пассажиры.

«Деций!» — Джулия помахала рукой с поручней корабля, словно взволнованная девчонка. Затем она спустилась по трапу, сдерживая церемонный, патрицианский спуск. Затем она встала передо мной, целомудренно обняла и чмокнула в щёку.

Я похлопал её по попе. «Ты можешь найти что-то получше».

Она ткнула меня локтем в рёбра. «Конечно, но не здесь, перед порядочными людьми». Она заметила, как мои люди ухмыляются сквозь щёки шлемов. Улыбки исчезли под её пронзительным взглядом. «Кто-то ещё, ты знаешь, пошёл с нами».

Затем я заметил крупную фигуру, шагающую по настилу. «Титус!» — закричал я. Майло преодолел последние несколько шагов до причала и схватил меня за руку обеими своими. Его ладони всё ещё были твёрдыми, как дерево.

«Видишь ли, Деций, я благополучно доставил твою госпожу на Кипр, отбиваясь от неё всю дорогу от моряков и сенаторов. Ты выглядишь лучше, чем в последний раз. Морской воздух, должно быть, тебе по душе».

«Я чах в Риме. Там сейчас слишком спокойно, и ты ничего не теряешь. Но ты мне здесь нужен, и отчаянно. Один твой вид поднимает мне настроение». По правде говоря, внешность Милона меня несколько шокировала. Его волосы совсем поседели, а его некогда божественное лицо избороздили глубокие морщины и стало почти изможденным. Мне пришлось напомнить себе, что он почти мой ровесник, потому что он выглядел гораздо старше. Его конечности казались такими же мощными, а походка – львиной, как всегда, но он был исхудавшим, словно с него сожгли всю лишнюю плоть. Что ж, и в моих волосах тоже была седина.

Он схватил Гермеса за плечо. «Гермес! Разве этот злобный тиран ещё не освободил тебя? Я думал, что увижу тебя уже в тоге».

«Я хочу его продать, — сказал я, — но никто не предложит. Пойдём, я покажу тебе наши покои». Я надеялся, что он не заметил взгляда Гермеса. Гермес боготворил Мило с детства, и он был так же потрясён, как и я, но не так хорошо умел это скрывать. Джулия, естественно, путешествовала не одна, поэтому я оставил несколько человек сопровождать её рабов и багаж на базу, где его разгрузят.