«Удовлетворите моё любопытство. У меня есть на то свои причины».

«В Египте, — сказал Антоний, — ладан — королевская монополия, и корона продаёт его для отправки за границу только Священному обществу Диониса. Это общество полностью греческое. Ни один неэллин не может даже подать заявление на членство в нём, которое, в основном, является наследственным».

«Полагаю, это ответ на мой вопрос. Господа, благодарю вас за визит, и теперь вы можете вернуться в свои покои. Однако я попрошу вас не покидать остров, пока не будет найден убийца губернатора Сильвануса».

«Ты думаешь», — сказал Брут, вставая, — «что мы сейчас стремимся вернуться в Александрию?»

9

Следующий день был в основном посвящён похоронам Сильвана. Погода была прекрасная, и нанятые плакальщики великолепно оплакивали его. Всё римское население Пафоса и соседних городов собралось на похороны, и их было больше, чем я ожидал. Гости из Александрии, естественно, присутствовали, и Фотин, изображавший царя Птолемея, облачённый в придворные одежды, парик и накрашенный, привнёс в происходящее очаровательную нотку эксцентричности.

Поскольку Пафос был греческим городом, для этого события был нанят хор. Они исполнили традиционные погребальные песни, а также новую, специально написанную Алфеем. Габиний, облачённый в впечатляющую полосатую тогу авгура (он принадлежал к этой жреческой коллегии), совершил ауспиции, а затем принёс в жертву пару прекрасных телят. По греческому обычаю, жир и кости были принесены в жертву богам. Остальное должно было стать частью поминального пира.

Габиний искусно произнес речь, произнося красноречивую панегирик, который, несмотря на свою шаблонность, был настолько искусно написан, что я почти поверил, будто усопший действительно обладал всеми этими добродетелями и достижениями. Присутствовали все местные сановники, как и большинство жителей города. Это было событие из ряда вон выходящее, небольшое зрелище, а хорошее представление ценят все.

Силуана положили в его белейшую тогу, на голове — лавровый венок, который, я сомневаюсь, он когда-либо носил при жизни, на его пальцах поблескивали кольца, а косметика вернула его лицу почти естественный цвет.

Закончив свою речь, Габиний взял факел и поднёс его к пропитанному маслом дереву костра. Через несколько мгновений костер запылал, благоухая древесина и тяжесть благовоний заглушали запах поджаривающегося наместника. Я бросил в пламя свою горсть ладана, бензоина и мирры и оглядел место действия. Пока никаких антиримских демонстраций не наблюдалось, но навязчивое присутствие громил Габиния, бряцающих оружием и доспехами, казалось скорее провокацией, чем защитой. Я видел, как некоторые из толпы, выглядевшие более грубо, с явным неодобрением смотрели на них.

Я подумал, что если и возникнут проблемы, то лишь потому, что местные жители будут возмущены оскорбительным присутствием этих вооруженных хулиганов.

Даже когда покойный губернатор сгорел в дыму, столы уже расставляли для публичного поминального банкета. Этот приятный обычай, казалось, привел всех в прекрасное настроение. Вскоре люди заняли свои места за длинными столами, и нанятые для этого случая рабы сначала уставили их большими корзинами с фруктами, сырами и хлебом, затем – обильными рыбными блюдами, а также более скромным количеством телятины, баранины, птицы и крольчатины. Вино было посредственным и сильно разбавленным, но только сказочно богатые люди могут позволить себе лучшее для публичного банкета. Зная это, некоторые из нас позаботились о том, чтобы запастись собственным вином.

Большинство сидело за длинными скамьями, но для сановников были и специальные столы, оборудованные настоящими обеденными ложами. Меня, естественно, поместили за один из этих столов. Справа от меня сидел Алфей, а слева – не кто иной, как Флавия. Я задался вопросом, возможно, недостойным, не подкупила ли она мажордома, чтобы добиться этого.

«Как продвигается твоя пиратская охота, Деций Цецилий?» — спросила она, видимо, решив, что мы теперь достаточно близки, чтобы она могла отказаться от моего титула и использовать только преномен и номен. Мне придётся насторожиться, когда она начнёт использовать только мой преномен.

«Ситуация осложняется таким прискорбным поворотом событий, — признался я. — Я буду чертовски рассеян, пока дело об убийстве Сильвана не будет закрыто. Если это предвещает угрозу безопасности римлян на острове, пиратам, возможно, придётся на какое-то время отойти на второй план».

«Как бы ты справился с таким отвлечением?» — спросил Алфей.

«Что ж, у Габиния есть ветераны, а у меня – матросы и морская пехота под ружьём. В барах и тавернах ошивается немало наёмников, и, несомненно, быстрая поездка на материк даст нам значительные силы. При необходимости мы могли бы захватить остров для Рима. Я бы предпочёл этого не делать».

«Это похоже на военную сделку, которая ведётся легко и непринуждённо», — сказал поэт. «Я не солдат, но, думаю, ваш сенат осудил бы подобные несанкционированные авантюры».

«За пределами Италии, — объяснил я, — ничто не мешает любому гражданину собрать армию для экстренной помощи. Пока он заботится об интересах Рима, Сенат не скажет ни слова в знак неодобрения. Несколько лет назад Цезарь, будучи всего лишь квестором, оказался в Сирии, когда услышал о вторжении из Понта. Он собрал личную армию, выступил навстречу вторжению и отбросил врага за границу, даже не посоветовавшись с римским наместником Сирии. Он не подвергся никакому осуждению за свою деспотичность».

«Помогло то, что он добился успеха», — добавила Флавия.

«Разумеется, победа необходима», — заявил я.

«Но почему, — спросил Алфей, — когда ваш полководец Красс потерпел поражение при Каррах, Рим не начал войну немедленно? Я думаю, что Парфия, а не Галлия, была бы вашим главным приоритетом».

Красс хотел войны с парфянами, чтобы сравняться с Помпеем в военной славе. Но парфяне ничем нас не оскорбили, и сенат отказался объявлять войну. Однако Красс был легендарно богат, поэтому он сам собрал и оплатил свои легионы и выступил в поход. Трибун плебса по имени Требоний наложил на Красса страшное проклятие, когда тот покинул Рим, чтобы присоединиться к его армии.

«Некоторое время он был грозой Рима», — сказала Флавия. Она вытащила из своего гнезда между грудями маленький амулет в виде фаллоса и сделала с его помощью сложный жест, отвращая от нас зло. Печально известное проклятие трибуна было ужасно сильным и угрожало всему горожанам.

«Итак, когда Красс потерпел поражение, — продолжал я, — большинство людей сказали: «Скатертью дорога». Мы не обязаны мстить за него и его армию, и дипломатические отношения с этим королевством не прерывались, хотя молодой Кассий и ввязывался с ними в стычки, по крайней мере, я слышал об этом перед самым отъездом из Рима. Мы хотели бы вернуть потерянных орлов и освободить выживших из плена; но подозреваю, что, когда это произойдёт, мы просто заплатим выкуп».

«Сомневаюсь», — сказала Флавия. «Парфия — слишком лакомый кусок, чтобы долго устоять перед соблазном. Когда Цезарь и Помпей освободятся от своих нынешних забот, кто-нибудь из них попытается напасть на Парфию. Или Габиний, когда его изгнание закончится. И никто из них не ошибётся так, как Красс, этот старый маразматик. Только представьте, как будет радоваться плебс, когда увидит, как освобождённые пленники маршируют в триумфе, неся своих потерянных орлов».

«Возможно, ты и права», – признал я. В Риме я знал мало женщин, столь политически проницательных. Я огляделся в поисках её мужа и увидел его за столом рядом с городскими сановниками. За ним, за столом для простолюдинов, я увидел Аристона. Меня раздражало, что он так выставляет себя напоказ, и я решил отчитать его за это. Я повернулся к Алфею.

«Вы исполнили очень удачную песню», — похвалил я. «Особенно учитывая, как мало времени у вас было».

«Вы слишком добры. На самом деле, это была всего лишь вариация на тему похоронной песни, которую я написал много лет назад. Я использовал её несколько раз, внося необходимые изменения, чтобы она подошла покойному. Однако это была моя первая работа для римлянина. Настоящей сложностью было отрепетировать припев. К счастью, у меня есть опыт в этом искусстве, и хор здесь превосходен. Конечно, поют все жители, но именно эти люди принимают участие в театральных постановках».

«В Риме нет ничего похожего на ваше греческое хоровое пение, — заметил я. — Ближе всего к этому — все, кто толпится в цирке на гонках на колесницах. Боюсь, звуки, которые мы там издаём, не очень-то музыкальны».

«Итак, — сказал он, — ты думаешь отложить охоту на пиратов, пока не выяснится, кто убил Сильвана? Это кажется странным занятием».

Я объяснил ему некоторые причины, по которым мне необходимо как можно скорее положить этому конец. «Конечно, — добавил я, — я не могу оставить без внимания столь наглый и вопиющий акт пиратства. Это негативно отразится на престиже Рима».

«И ради твоего политического будущего», — отметила Флавия.

«Да, всегда так. Кстати, Флавия, я понимаю, что ваш муж банкир, но он случайно не занимается торговлей ладаном или имеет дело с теми, кто этим занимается?» Вышло неловко, но я решила, что стоит попробовать.

Она рассмеялась. «Ладан! Зачем ты вообще это спрашиваешь? Ты что, сам собираешься этим бизнесом заняться? Как тебе не стыдно! А ты сенатор!» Она разразилась хохотом. На похоронах это было совсем неуместно, но другие тоже смеялись. Вино было невкусным, но лилось рекой.

«Что ж, полагаю, это ответ. Хотите верьте, хотите нет, но этот вопрос имеет отношение к моему расследованию».

«Я мало что имею общего с делами мужа, но, если хочешь, я спрошу его за тебя. Ладан, конечно!» Казалось, сама эта мысль показалась ей до смешного забавной. Сомневаюсь, что в делах мужа был хоть какой-то аспект, о котором она не знала, но она нередко всё отрицала. Мужчины часто с подозрением относились к женщинам, слишком хорошо разбирающимся в таких вещах, как бизнес, политика и война. Конечно, она не стеснялась демонстрировать свои познания в последних двух областях. Застенчивость не входила в число качеств этой женщины.

Она не была воздержана ни в еде, ни в вине. Она запасала и то, и другое в больших количествах, видимо, будучи одной из тех счастливиц, чьи неумеренные вкусовые привычки не сказывались на её фигуре, которая была пышной, но не до излишеств. Как и я, она приносила своё вино и часто подавала знак рабыне, чтобы та налила. Каждый раз, делая это, она проводила рукой по телу молодой женщины с неосознанной лёгкостью женщины, ласкающей любимое животное. Девушка, казалось, воспринимала это совершенно естественно и однажды наклонилась ближе, чтобы прошептать на ухо своей госпоже что-то, отчего они обе громко рассмеялись.

«Будут ли у Сильвана погребальные игры?» — спросил Алфей.

«Не думаю, что он был так уж важен», – ответил я ему. «Обычно мунера проводится только в память о самых выдающихся людях, как минимум о консулах. Одно время гладиаторские бои были разрешены только бывшим консулам, одержавшим триумф, но в последнее время наши стандарты несколько упали. Это в Риме, понимаете? В его родном городе семья может устраивать любые поминальные игры, какие пожелает. Насколько мне известно, Сильван, возможно, был самым выдающимся человеком в Бовиллах, Ланувии, Реате или каком-то подобном месте. Сенаторы, не занимающие в Риме политической должности, часто оказываются очень важными людьми в своих родовых городах. Возможно, он предусмотрел игры в своём завещании».

«Он был из Остии, — сказала Флавия, и её речь начала немного путаться, — как и мой муж. И да, у него в этом городе славная семья. Там обычно есть Сильванус, один из дуумвиров . Кажется, он занимал этот пост трижды. Да, думаю, нас ждёт хорошее представление, когда его прах прибудет домой. Надеюсь, мы успеем вернуться вовремя. Я обожаю бои».

«Так и будет», — заверил я её. «Поверь, им нужно время, чтобы всё организовать. Пройдёт год-два, прежде чем он получит свои последние обряды. Взять хотя бы Фауста Суллу. Он праздновал Игры диктатора через двадцать лет после смерти отца.

Тебе повезло, что ты живёшь в Остии. Женщинам в Риме не разрешают посещать мунеру .

«Рим такой занудный и чопорный, — сказала она. — Тебе стоит поехать в Байи, когда там праздник. Я провожу там лето, когда могу. Там происходят такие вещи, от которых Катон и его надоедливая компания пришли бы в ужас».

«Я слышал об этом», — с завистью сказал я. «Мне ни разу не удалось присутствовать при чем-то действительно скандальном».

«Позвольте мне рассказать вам, что случилось, когда я была там в прошлый раз», — сказала она голосом, полным мускуса и сладострастия. Она пустилась в описание своих приключений с несколькими матронами этого распущенного курортного городка во время празднования Приапалий , праздника, запрещённого в Риме много поколений назад из-за распущенности, всегда сопровождавшей поклонение этому простому божеству, которое в Риме обитает только в садах и борделях.

«Вы — предприимчивая леди», — похвалил я ее, когда рассказ был закончен.

«На острове Кифера, — сказал Алфей, — который также претендует на звание места рождения Афродиты, во время ежегодного праздника богини происходят очень похожие обычаи; действия, которые даже сами жители признают невыносимыми в другое время, в эти три дня становятся актами благочестивого поклонения».

«В Риме, — заметил я, — мы, мужчины сенаторского сословия, всегда задавались вопросом, чем занимаются наши жёны во время ежегодных обрядов Bona Dea. Клодий однажды попытался подсмотреть за обрядами, переодевшись женщиной, но его поймали и изгнали, прежде чем он увидел что-либо интересное».

«Уверена, всё это очень банально, — сказала Флавия. — Римлянкам с характером и воображением приходится искать развлечения за пределами Города».

«Кстати о женщинах», — спросил я, — «где Клеопатра?» Я огляделся, но не увидел ее.

«Наверху, на крыльце храма», – сказал Алфей, кивнув в сторону величественного здания. Я взглянул и увидел длинный стол, за которым возлежала Клеопатра рядом с Габинием. За тем же столом сидели городской архонт, верховный жрец Посейдона, и Фотин.