Но я не хотел подозревать Клеопатру. Я не хотел, чтобы это переросло в серьёзное противостояние между Египтом и Римом. Наши отношения и так были достаточно напряженными, и так продолжалось веками. К тому же, Клеопатра мне нравилась. Она была совершенно уникальной женщиной, несмотря на свою молодость, и её невозможно было не любить, если только она сама этого не хотела. Осознавая своё предубеждение в её пользу, я решил относиться к ней с удвоенным подозрением.

Были и менее значимые подозреваемые. Банкир Сергий Нобилиор и его похотливая жена вели свою собственную игру. У вечно неуловимых пиратов вполне могли быть причины устранить Сильвана. Им всегда нужны были порты, чтобы сбывать незаконно награбленные грузы, и дружелюбные чиновники, закрывающие на это глаза. Сильван вполне мог потворствовать подобным коррупционным схемам. Римские наместники того времени были продажными. Несмотря на утверждения Первого Гражданина, и они с тех пор не сильно улучшились.

Фотин пришел за мной лично, дав мне время все переварить.

«Сенатор, поскольку в этом доме траур, партия предпочла бы не встречаться здесь. Верховный жрец храма Посейдона разрешил нам встретиться в храме». Он снова был весь в дружелюбной вежливости. Это особое искусство придворного.

Я не мог винить их за нежелание встречаться в доме скорби. Это, как известно, приносит несчастье. И люди часто встречаются в храмах. Даже Сенат иногда заседает в храме Юпитера или Беллоны. Считается, что в храме люди реже лгут, а значит, не нужно специально ехать, если требуется принести клятву. Тем не менее, я надел свой военный пояс с мечом и кинжалом. У меня не было особых причин опасаться предательства, но не помешало бы напомнить этим людям, кто я. Гермес, как всегда в этом месте, был вооружен до зубов.

Мы прошли через площадь перед особняком к величественному старинному храму. Внутри храм был освещён лампами, и для удобства всех были поставлены складные стулья. К моему удивлению, нас ждали всего четверо мужчин, и, похоже, они не привели с собой никаких сопровождающих. Все они выглядели очень по-разному, но каждый был одет в тогу римского гражданина.

«Я сенатор Деций Цецилий Метелл Младший», – объявил я, войдя в священные пределы. «Я имею поручение от Сената и народа Рима пресечь пиратство в этих водах и в настоящее время расследую обстоятельства смерти губернатора Сильвана». Я оглядел их. «Я ожидал большую группу. Все здесь?»

«Каждый из этих господ, — сказал Фотин, — представляет синдикат римских купцов, проживающих в Александрии. Позвольте представить их…»

«Пожалуйста, сделайте это», — сказал я. «Граждане, прошу прощения за внезапность этого вызова, но мои обязанности давят на меня со всех сторон, и у меня нет времени на любезности». Всё это было совершенно верно и ловко обходило неловкий вопрос о том, были ли у меня вообще какие-либо полномочия.

«Во-первых, — прощебетал евнух, — Марк Юний Брут из Почётного общества виноторговцев». Это был лысый старик, явно из дальней плебейской ветви этого знаменитого патрицианского рода.

«Далее — Мамерк Сульпиций Назон из Священного Братства Гермеса, экспортёры зерна». Этот был толстым и жирным, и явно тоже провинциалом. В Риме только Эмилии использовали преномен Мамерк. Я бы присмотрелся к нему повнимательнее. Любой поставщик зерна — спекулянт, всегда надеющийся на дефицит, чтобы взвинтить цены. Они наживаются на чужом голоде.

«Это Децим Антоний из гильдии Гефеста, импортёры металлов всех видов, кроме золота и серебра». Этот действительно был похож на одного из римских Антониев. По крайней мере, у него были отличительные черты этого клана. Хотя эта римская политическая семья была полна безумцев и преступников, но этот выглядел вполне нормальным.

«И, наконец, Малахия Иосифидис, глава Текстильного синдиката». Мужчина был высоким и представительным, с седеющими волосами и бородой, ухоженными по греческому моде. Я встречал таких же в Александрии – так называемых эллинизированных евреев, то есть евреев, перенявших греческую культуру во всём, кроме религии. Даже имя у него было написано по-гречески. И всё же он носил тогу.

«Как так получилось, что ты гражданин, Иосифидис?»

Я спросил. Он улыбнулся. «Я родился в Массилии, где моя семья жила несколько поколений. Мой отец был первым, кто получил привилегию гражданства». Еврей из греческой колонии в Галлии с римским гражданством; поспорьте с этим, если сможете.

«Господа, садитесь», — сказал я. «Мы пока не разглашаем обстоятельства смерти Сильвануса, но вам следует знать, что он был убит. Это было сделано негласно, и мы не знаем мотивов убийцы. Я хочу, чтобы вы познакомили меня с деловыми вопросами и проблемами, которые вы пришли обсудить с ним».

«Вы считаете, сенатор, — сказал Антоний, — что наши проблемы как-то связаны с этим убийством?»

«Я ничего подобного не думаю. Но я не смогу сформулировать какую-либо теорию, пока не пойму причины беспокойства, связанного с покойным Сильванусом».

Иосифидис снова улыбнулся: «Вы говорите скорее как логик, чем как римский чиновник».

«Мне уже говорили об этом», — признал я. «Только не называйте меня философом. Сначала я хочу узнать одно: были ли ваши опасения связаны с угрозами Риму, римским гражданам или римским интересам?»

«Вы крайне проницательны, сенатор, — сказал Брут. — Угрозы действительно были: угрозы нашей торговле, угрозы нашей свободе, угрозы нашей безопасности и даже самой нашей жизни!» Старик начинал нервничать, наконец найдя сочувствующего слушателя.

«Он преувеличивает, сенатор!» — возразил Фотин.

«Я попрошу у тебя совета позже, Фотин. Сейчас я слушаю римлян. Каковы формы и источники этих угроз, граждане?»

«Угрозы нашей торговле могут исходить только от одного источника, сенатор, — продолжал Брут, — от царя Птолемея. Он пытается вымогать у римских купцов Александрии огромные суммы, которые могут нас разорить, и подкрепляет эти вымогательства угрозами тюремного заключения, конфискации имущества, даже публичной порки и смерти!»

Фотину не терпелось заговорить, но я остановил его поднятой рукой. «Царь Птолемей угрожает римлянам таким образом? У вас есть доказательства? Мне нужны подробности!»

«Возможно, вам известно, сенатор», — сказал Иосифид, — «что царь Птолемей влез в огромные долги, чтобы получить статус „друга и союзника“, и в новые долги, чтобы вернуть себе трон?» По крайней мере, он, казалось, смог сохранить невозмутимость.

«Я так и слышал», — заверил я его.

«Ещё один долг был начислен за услуги генерала Габиния, чтобы сместить его дочь-узурпатора и её мужа. У вас, возможно, есть основания задаться вопросом, как Его Величество вообще рассчитывал вернуть эти огромные суммы».

«Я предполагал, что он сделает это так, как всегда делают цари: будет выжимать из подданных всё, пока они не выложат деньги. Египет — страна, славящаяся своими богатствами. Наверняка даже Птолемей сможет на этом что-то заработать».

«У царей также есть обычай, – продолжал Иосифид, – преследовать чужеземцев перед соотечественниками. Никто не любит римлян; поэтому царь не навлекает на себя гнев египтян, если грабит римскую общину Александрии».

«Это абсурд!» — сказал я. «Зачем царю Птолемею, который обязан своим троном Риму, выступать против него? Это было бы самоубийством! Я встречался с царём, господа. Он — толстый старый дегенерат, игравший на флейте в борделе, но он не глуп».

«Что же тут глупого, сенатор?» — спросил Антоний, торговец металлом. «Когда в последний раз сенат возмущался обращением с заморскими купцами? Мы всадники, сенатор. Мы богаты и часто занимаем руководящие должности в своих общинах; но эти общины — не Рим, и наши семьи не заседают в Сенате. Люди ставят нас в один ряд с публиканами и думают, что мы все откупщики. Некоторые из нас — ростовщики, а ростовщиков все ненавидят. Когда Лукулл, заискивая перед варварами, разорил римских ростовщиков Азии, кто плакал в Риме?»

«Мой коллега озлоблен, сенатор, — сказал Назон, торговец зерном, — но он совершенно прав. Не имея лоска знатности , мы пользуемся презрением в Риме. Поскольку наше богатство не от земли, а от торговли и упорного труда, мы не пользуемся уважением. Царь Птолемей мало чем рискует, нападая на нас».

В их словах было много смысла. Люди моего круга совершали несметные злодеяния, но мы принадлежали к древним родам и могли насчитать среди своих предков немало консулов и преторов. Наше богатство было честно унаследовано или отнято силой у врагов, поэтому мы пользовались исключительным уважением, несмотря на наши частые преступления и пагубные амбиции.

Всадники получили своё название из-за архаичного имущественного ценза, согласно которому мужчины с состоянием выше определённого уровня должны были служить в кавалерии и иметь собственных лошадей. Однако на протяжении столетий это было всего лишь имущественное различие. Всадники могли быть избранными в Сенат, но в последнее столетие почти все сенаторы происходили из узкого круга примерно из двадцати семей. Незваные гости, такие как Цицерон, были большой редкостью. Мы называли себя республикой, но на самом деле мы образовали олигархию, столь же замкнутую и коррумпированную, как любая, когда-либо правившая греческим городом-государством. Однако я не собирался признаваться в этом кучке торговцев, особенно в присутствии египетского придворного евнуха.

«Какую сумму он установил?» — спросил я. «Налог был установлен ассоциацией, а не отдельными купцами», — сказал Брут. «Каждое из наших объединений было оценено в сто талантов золотом».

«Немаленькая сумма», — посочувствовал я.

«В год», — добавил Антониус.

Я поморщился. «Как долго?»

«Пока не закончится «чрезвычайное положение», — сказал Брут, — «то есть пока царь Птолемей не станет платежеспособным, то есть пока он не умрет».

«Кажется, ему вечно не удаётся найти платёжеспособность», — согласился я. «А как же эти угрозы?»

«Неуплата установленной суммы в установленный срок, — сказал Брут, — повлечёт за собой арест должностных лиц ассоциации. Неуплата же в таком случае, а также штрафы, будут наказываться публичной поркой этих должностных лиц и дополнительными штрафами, прибавляемыми к начисленным штрафам. После этого любая неуплата будет караться отсечением головы».

«Смешно!» — сказал я. «Фотин, о чём думает твой царь? И думает ли он вообще?»

Что касается специального налога, сенатор, он совершенно справедлив. В конце концов, мой царь позволяет этим людям свободно торговать в величайшем и богатейшем порту мира. Они ему за это кое-что должны. Налог не был бы необходим, если бы Рим не был столь поразительно жадным. Ваш коллега-сенатор, Гай Рабирий, уже контролирует доходы от продажи зерна и некоторые другие доходы, поэтому Его Величество не может применять это к своим долгам.

Это было правдой. «А угрозы заключить в тюрьму, высечь и казнить римских граждан? Мы воевали и из-за гораздо меньших вещей».

«Сенатор, вы, римляне, склонны начинать войну из-за пустяков. Обладание полной казной привлекает римские легионы, как козёл, заколотый на кол, привлекает львов. Но я думаю, этим людям не стоит бояться этого. Преемники Александра обычно устанавливают самые суровые наказания за неисполнение их воли. Это всего лишь формальность».

Он развел пухлые ладони, взывая к разуму. «В чём, собственно, заключается суть? Эти люди, которые и так богаты, станут немного беднее. По старинному обычаю торговцев, они поднимут цены на свои товары, убытки переложат на покупателей, и все они останутся такими же толстыми, как и прежде».

«Он лжёт!» — воскликнул Сульпиций Назон. «Мы погибнем! Наше существование зависит от ежегодных поставок грузов, от войны и непогоды. Мы вечно на грани нищеты!» Как и большинство богачей, он был неиссякаемо жалею о себе.

«Экономика — не моя специальность, — сказал я. — Спросите любого в Казначействе, где я служил квестором. Почему вы принесли свои жалобы сюда, на Кипр, а не в Сенат в Риме?»

«Поверьте мне, сенатор, — сказал Брут, — гораздо более многочисленная делегация направляется в Рим именно с этой целью. Мы здесь, потому что у нас есть деловые интересы как на Кипре, так и в Александрии. Раньше это было царство Птолемеев, но, поскольку теперь оно принадлежит Риму, мы запросили у наместника заверения, что царь Птолемей не сможет конфисковать нашу здесь значительную собственность».

«И что же мы обнаружили?» — спросил Антоний, покраснев. «Мы обнаружили, что наместник находится в тесных отношениях с Авлом Габинием, марионеткой Рабирия, человека, стоящего за финансовыми проблемами Птолемея! Более того, дочь Птолемея — его гостья!»

«Для тебя это действительно выглядит мрачно», — согласился я. Значит, теперь у кого-то другого появился повод убить Сильвана. В каком-то смысле, римский преступник упростил бы мне задачу: чем меньше иностранного вмешательства, тем лучше.

«Конечно, — поспешно вставил Иосифидис, — мы были потрясены и опечалены не меньше всех, когда губернатор был столь злодейски убит. Несмотря на неудачный выбор друга и гостя, он выслушал наши прошения с большим сочувствием и заверил нас, что наши предприятия и имущество на Кипре будут находиться под полной защитой. Теперь же наше положение снова стало неопределённым. Похоже, здесь нет официальной римской власти».

«Если только вы не новый губернатор», — сказал Антониус.

Пришло время сменить тему. «Как ты оказался здесь с Фотином?»

«По настоянию короля, — с горечью сказал Брут. — Единственный способ получить разрешение на отплытие — это оставить залог на возвращение и взять с собой придворного министра. Наши торговые лицензии аннулируются, если мы хотя бы соберёмся на встречу без него».

«Как вы заметили, сенатор», — сказал евнух, — «царь Птолемей не глуп».

«Похоже, так оно и есть. И ещё один вопрос, господа: кто-нибудь из вас занимается торговлей ладаном?»

Они посмотрели на меня, как на сумасшедшего. Этот взгляд я научился узнавать.

«Ладан?» — спросил Брут. «Почему ладан?»