«Ещё девять месяцев — нет», — с досадой сказал он. «Все настаивают, что мне нужно дождаться выборов. Не понимаю, почему. Как будто нет никаких сомнений в том, что я получу квесторство».

«Это потому, что правила уже слишком часто нарушаются, и это беспокоит людей. Сначала Помпей получает все свои командные должности, не продвигаясь по карьерной лестнице , затем Цезарь получает беспрецедентный пятилетний срок командования, который, похоже, ему собираются продлить. Выглядит это плохо. Если простой квестор, только начинающий свою карьеру, может игнорировать правила, люди начнут думать, что это означает возвращение к тем плохим временам, когда римляне боролись с римлянами за положение и власть».

«Полагаю, вы правы», — сказал он. «Нам приходится поддерживать видимость в глазах толпы, как будто Сенат и его старомодные правила всё ещё имеют хоть какой-то смысл в реальном мире». Он осушил ещё один глоток неразбавленного вина.

Я вздохнул. Как это типично для Антонинов. Они были такими же плохими, как Клавдии. Даже хуже.

Топот сандалий возвестил о прибытии моего посланника. В бальнеуме принято ходить босиком , но посланник освобождён от большинства правил протокола. Этот был одет в ливрею гильдии: короткую белую тунику, оставляющую одно плечо открытым; круглую шляпу с полями, украшенную маленькими серебряными крылышками; сандалии с высокими ремешками и серебряными крылышками на каблуках; и белый жезл. В то время посланники были независимой компанией, работающей по государственному контракту, подобно ликторам.

Пока он ждал, я продиктовал квестору в Остии письмо с требованием найти в этом городе агента Луция Фолия и вручить ему повестку в Рим для допроса. Гермес переписал послание на восковую табличку и протянул мне, чтобы я проштамповал её своим перстнем-печаткой. Затем он сложил деревянные листы и связал их вместе.

«Скачите как можно быстрее, и вы будете в Остии задолго до наступления темноты», — сказал я, когда гонец засунул табличку в свою сумку из непромокаемой тюленьей шкуры. Он прекрасно знал, сколько времени потребуется, чтобы преодолеть четырнадцать миль от Рима до Остии, но привык к ненужным советам. Он отдал честь и побежал, сверкая серебром на своих крылатых пятках.

«Что происходит?» — спросил Антоний, и я рассказал ему о покойном Луции Фолии и о проблемах, которые мне доставляла его почти анонимность.

«Фолиус? Кажется, я встречал этого ублюдка. Кажется, он из Бовилле. Вернее, был. Если это тот, о ком я говорю, то он был клиентом моего дяди. Этот тип был невыносим для моего дяди, и он дал ему понять, что ему здесь не рады».

«Антоний Гибрида нашел кого-то слишком порочного на свой вкус?» — спросил я в ужасе.

Молодой Антоний от души рассмеялся. «Трудно представить, правда?» Его дядя, Антоний Гибрида, был самым отпетым мошенником и разбойником, который когда-либо оставлял высокие посты в Риме, чтобы заняться ещё более ужасными делами в провинциях. Жестокий и продажный, он был воплощением всего Антонианского.

На самом деле, дело было не столько в Фолии, сколько в его железной жене, суке. Рим сегодня стал лучше после её кончины. Однажды, когда у них в доме была Гибрида на ужин, она сказала, что утка пережарена, или что-то в этом роде, и велела притащить повара. Бедняга был греком, учился в Сибарисе и стоил целое состояние. Она велела здоровенному рабу засунуть утку целиком мужчине в глотку, а потом привязать его к стене триклиния и засечь насмерть на глазах у гостей. Забрызгала кровью все лучшие одежды.

У меня отвисла челюсть. «Это было в Риме? »

В доме, который Фолий арендовал на Квиринале. Он был слишком роскошным даже для Гибриды, но типичным для тех альпинистов, что приезжают сюда, чтобы втереться в доверие к более богатым. Жена Фолия решила произвести впечатление на знатных римлян, убив дорогого раба только за то, что он испортил ужин. Гибрида дал им понять, что здесь, в Риме, мы наказываем рабов достойно, тайно. Кажется, на следующий день он прислал им счёт за стирку.

Это была, конечно, шокирующая история. Описанное им поведение мы приписывали жителям Востока и другим варварам. Наказание рабов, конечно же, было предоставлено их хозяевам, и по закону это включало право на смертную казнь; но если хозяин делал это по собственной прихоти или из-за пустяковой провинности, это было безнравственно. Сделать это публично, перед гостями, было верхом дурного вкуса.

Я попрощался с Антонием и вытерся. Я прошёл мимо массажных столов. Мне ещё многое предстояло сделать, пока светило солнце. Борцовская схватка с Антонием почему-то заставила меня задуматься о том, как погибли Луций Фолиус и его неприятная жена.

5

«Куда?» — спросил Гермес, перекидывая сумку с банными принадлежностями через плечо.

«За рекой. Мы собираемся посетить лудус ».

«Прибыли ли новые мальчики, чтобы сражаться на ваших Играх?» — весело спросил он, кровожадный маленький негодяй.

«Нет, мне нужно посоветоваться с Асклепиодом».

Мы вернулись через Бычий форум и через Сублицианский мост вошли в район Транстибра. Я уже начал сомневаться, хватит ли моих сандалий на целый день. В обычный день моего эдилитета я мог пройти больше, чем легионер форсированным маршем. Я попытался подсчитать, сколько миль прошёл с тех пор, как утром вышел из дома, но потом пожал плечами. Всё было лучше, чем Галлия.

Когда мы прибыли, в Статилианской школе раздавался лязг учебного оружия. Сама школа, состоявшая из прогулочного двора, казарм, служебных помещений, с прилегающей столовой, госпиталем, банями и тренировочной ареной, была гораздо просторнее и лучше спроектирована, чем старая школа, которая стояла на Марсовом поле и была перемещена возведением театра Помпея. Владелец и управляющий, Статилий Тавр, был сыном вольноотпущенника, некогда принадлежавшего к знатному роду с этой фамилией.

Я нашёл своего старого друга Асклепиода в лазарете, где он лечил сломанный палец огромного громилы с бычьей шеей и мощными плечами самнитского гладиатора – того самого, который сражался без доспехов, если не считать обычного шлема, бронзового пояса и наручей, да ещё и небольшого поножа, закреплённого на левой голени. В качестве компенсации щит закрывал его от подбородка до колена и обхватывал тело наполовину.

«Добрый день, эдил», — с улыбкой сказал Асклепиод. «Боюсь, новые люди из Капуи ещё не прибыли».

«Я здесь не по этому поводу», — сказал я, восхищаясь спокойствием самнита во время этой, должно быть, мучительной процедуры. Эти люди были приучены переносить невыносимую боль, не дрогнув. «Мне нужно поговорить с вами о некоторых недавних смертях».

«Убийства?» — спросил он, и его улыбка стала ещё ярче. Он любил такие вещи.

«Я так не думал, но теперь я в этом не уверен».

Он окончательно забинтовал палец и завязал повязку. «А теперь иди, а впредь будь любезен, надень на тренировку перчатку с мягкой подкладкой».

«Не могу почувствовать рукоять, когда надеваю ее на себя», — сказал мужчина с сильным бруттианским акцентом.

«Именно когда сражаешься настоящим мечом на песке, чувство рукояти имеет значение», — напомнил ему Асклепиод. «Тогда ты не будешь носить ватную перчатку. Раны, полученные на тренировках, не принесут тебе ничего — ни чести, ни денег».

Парень ушел, ворча, по-видимому, больше расстроенный немужским видом ношения защитной экипировки, чем перспективой получить множество ран, которые были ожидаемой частью его профессии.

«Итак», — сказал Асклепиод, — «кто умер?»

Я рассказал ему о рухнувшем острове и его обитателях. «Тогда мне и в голову не пришло, что мне может понадобиться ваш профессиональный совет, — сказал я ему, — но кое-что не давало мне покоя ещё со вчерашнего утра. У них двоих были сломаны шеи. Я только что боролся с молодым Антонием, и он несколько раз пытался оторвать мне голову, чему я сопротивлялся. Мне пришло в голову, что сломать шею — нелёгкая задача, но эти двое умерли именно так, бок о бок. Некоторые из погибших были ужасно изуродованы, но большинство выглядели так, будто умерли от удушья».

«Были ли травмы головы?» — спросил он. «Если бы их обоих сбросили в подвал и они упали на голову, тяжесть падающих тел легко могла сломать им шеи. Вспомните, вы же напрягали мышцы шеи, когда боролись. Шея ломается гораздо легче, если жертва не готова или, ещё лучше, без сознания».

«Конечно, я не трогал тела, но головы не выглядели деформированными, и на волосах не было следов крови».

«Не обязательно, чтобы была очевидная травма. Мне нужно пропальпировать черепа, чтобы убедиться. Где тела?»

«Поскольку никто не явился за ними, я отнёс их либитинариям у храма Венеры Либитины. Буду очень признателен, если вы осмотрите их и пришлёте мне отчёт».

«Я буду очень рад помочь. Ты даже не представляешь, как здесь скучно, когда ничего не делаешь, кроме как латать дураков, которые отказываются заботиться о себе сами. Я уйду прямо сейчас, пока кто-нибудь не пришёл и не превратил их в пепел».

«Я не могу выразить свою благодарность».

«Ты что-нибудь придумаешь». Он позвал своих рабов и носилки, и я вышел наружу, где нашел Гермеса, наблюдающего за тренировочным поединком.

«Ты и так проводишь здесь половину времени, — напомнил я ему. — Думаю, тебе уже достаточно этого удаётся увидеть».

«Я почти не бывал здесь с тех пор, как вы вступили в должность», — возразил он. «В любом случае, я тренируюсь здесь по утрам. Мне не удаётся увидеть тех, кто тренируется днём. А с момента моего последнего визита сюда прибыло не менее двухсот человек».

Это была правда. Мечники съезжались со всей Италии и даже из таких далёких мест, как Сицилия, где располагались одни из лучших школ того времени. Впрочем, это было связано не только с приближающимся фестивальным сезоном. В перерывах между боями большинство из них нанимались телохранителями к политикам, хотя их обязанности чаще заключались в разгоне митингов политических оппонентов, запугивании избирателей, срыве выступлений и тому подобном. Это приводило к беспорядкам, подобным тем, что мы наблюдали этим утром. Хуже того, это влияло на качество боёв, поскольку бойцы были слишком заняты работой наёмных головорезов, чтобы нормально тренироваться.

«Кстати, — сказал Гермес, — Тит Милон здесь. Он говорит, что хотел бы поговорить с тобой».

«Почему ты мне не сказал?» — спросил я раздраженно.

«Я только что сделал». Бесполезно. «Он сказал: подожди, пока ты закончишь свои дела. Это не срочно». Он отвёл меня в угол двора, где несколько мужчин сидели вокруг небольшого фонтана. На двух складных стульях сидели Милон и Статилий, владелец. Несколько гигантов стояли позади Милона или сидели на краю фонтана. Я узнал в них его личных телохранителей, все они были прославленными чемпионами арены, ныне отошедшие от дел и восседающие на политической арене Милона. Милон мог бы победить любого из них, но его нынешнее положение бывшего претора и кандидата в консулы делало личные поединки на улицах неподобающими. В эти дни он предоставлял большую часть головоломок своим подчинённым. Он был всё так же ослепительно красив, как и прежде, но я был без причины удивлён, увидев в его волосах седину. Я думал, Милон невосприимчив к подобным вещам.

«Приветствую тебя, эдил», — сказал Милон, вставая и пожимая мне руку. В каком-то смысле он был самым могущественным человеком в Риме того времени, но он был столь же щепетилен в соблюдении приличий, как Катон. «Мы только что обсуждали некоторые вопросы, которые тебя касаются».

«Как же так?» — спросил я. Казалось, меня всё волновало с тех пор, как я вступил в должность.

«Во-первых, эти мои люди, — он указал на головорезов, которые коротко кивнули, — все добровольно согласились сражаться в вашей мунере за символическую плату. Я отправлю их контракты в ваш офис в ближайшие дни, но вы можете смело публиковать их имена в своих объявлениях».

«Это очень щедро», – сказал я им. «Метелл Целер был великим римлянином, и народ ожидает необычайной пышности на его траурных играх. С такими знаменитыми именами в программе успех практически гарантирован». Они ухмыльнулись и сказали, что рады почтить память столь великого человека. Конечно, они делали это не ради Целера или меня. Они делали это ради Милона, моего друга.

По правде говоря, риск, на который они шли, был не так велик, как многие себе представляют. Они сражались только с чемпионами равного ранга, где поражение не считалось позором. У них было так много поклонников, что в случае поражения их, безусловно, пощадили бы. Высокая смертность была у новичков, которые выходили на первые бои, и у тех, кто не успел набрать достаточно поклонников.

Тем не менее, люди, которых пощадили, и даже те, кто победил, иногда истекали кровью от серьёзных порезов; и лёгкая рана могла ошеломить и принести смерть так же верно, как перерезанная артерия, лишь спустя недели страданий. Поэтому для таких людей было немалым делом оставить благополучную отставку, чтобы вернуться на арену. Обычно эдил мог позволить себе максимум – всего лишь пару отставных чемпионов для завершения дневных боёв. Они могли стоить столько же, сколько все остальные бойцы дня вместе взятые. Но народ предпочитал видеть двух таких бойцов, чем любое количество полуобученных новичков. Получить так много, да ещё и по низкой цене, было лучшей новостью за последние месяцы.

«Мы обсуждали другой вопрос, Эдил, — сказал Статилий. — Риму нужен амфитеатр, и не просто деревянный, а капитальное каменное сооружение».

«Это правда», — сказал боец по имени Кресценс. Он был высоким, но поджарым и жилистым, принадлежавшим к новой категории бойцов, вооружённых сетью и трезубцем. «Я сражался в амфитеатрах Капуи и Мессаны. Даже в Помпеях есть прекрасный амфитеатр. А здесь, в Риме, нам приходится сражаться на Форуме, где памятники мешают, или в Цирке, где половина зрителей не может нас видеть из-за спины».

«Ты не рассказываешь мне ничего такого, чего бы я не знал», — сказал я.

«С тех пор, как мой отец основал эту школу, — сказал Статилиус, — население города удвоилось, а типичная мунера увеличилась более чем втрое. Если политики стремятся превзойти друг друга в размахе своих Игр, то нам нужно найти подходящее место для их проведения».