«Я знаком с этой проблемой, — сказал я им, — но такие города, как Помпеи и Капуя, в этом отношении имеют преимущества перед Римом. Они богаты и невелики. Я присутствовал на мунерах в обоих этих амфитеатрах; при полной посещаемости, с учётом людей из соседних деревень, им нужно не более четырёх-пяти тысяч зрителей. Риму нужен был бы амфитеатр, достаточно большой, чтобы вместить не менее тридцати тысяч, даже если ограничить число зрителей взрослыми мужчинами, свободнорождёнными, коренными жителями, как, напомню, предписывает древний закон».

«Я никогда не видел, чтобы этот закон применялся», — с сожалением сказал Милон. «Если бы моей жене отказали в месте в первом ряду на боях, Рим бы пострадал». Его люди рассмеялись, но не без смущения. Женой Милона была Фауста, дочь диктатора Суллы, и она была властной даже по патрицианским меркам.

«Вот и всё», – сказал я. «Включая женщин, проживающих здесь иностранцев и вольноотпущенников с ограниченными гражданскими правами, нам понадобится амфитеатр, вмещающий не менее ста тысяч человек. Кто мог позволить себе такие расходы? Только Красс, но он вложил всё в свою внешнюю войну, из которой мало кто ожидает его возвращения, разве что в урне. Помпей, возможно, и потратил, но он всё потратил на свой театр. Лукулл же ушёл в частную жизнь и тратит только на себя. Кто же остался?»

«Цезарь, — сказал Милон, — может вернуться из Галлии очень богатым».

Теперь я понял, к чему клонится этот разговор. «Вполне вероятно. Он скопил приличное состояние. Даже дикие галлы, те, что носят штаны, не совсем такие нищие дикари, как мы думали. Золота и серебра там было много, не говоря уже о всех захваченных им рабах».

«Я не могу обратиться к нему с этим вопросом, — сказал Милон. — Ничего личного, конечно, но всем известно, что я поддерживаю Цицерона, а Клодий — человек Цезаря. Ты же женат на его племяннице».

«Верно», — сказал я. Возможно, эта связь была не такой крепкой, как он себе представлял, но я не из тех, кто преуменьшает своё влияние на важного человека. Сейчас определённо не время рассказывать ему о том, как моя семья переключилась на Помпея. «Я мог бы поднять эту тему, когда напишу ему в следующий раз. Я делаю это почти каждую неделю».

«В конце концов, — сказал Милон, — в Риме не было возведено ни одного большого общественного здания в честь его семьи со времён базилики Юлия несколько столетий назад». Он поднялся со стула и слегка кивнул остальным. «Эдил, не могли бы вы немного пройтись со мной? Мне нужно обсудить кое-какие дела». Это было больше похоже на правду. Отсутствие в Риме приличного амфитеатра не было тем, что особенно беспокоило Тита Милона.

Последнее, что мне было нужно, — это еще и прогулка, но мы с комфортом прогулялись по крыльцу, окружавшему прогулочный двор.

«Деций, — начал Милон, — до меня дошли слухи, что ты расследуешь деятельность публиканов , в частности тех, кто занимается строительным бизнесом».

«Слухи распространяются», — сказал я.

«Значит, это правда? Я этого и боялся. Деций, возможно, ты этого не понимаешь, но ты рискуешь напасть на некоторых из самых влиятельных людей Рима».

«Весь день мне делали многозначительные намеки, — сказал я ему, — и самым известным из них был Саллюстий Крисп».

«Вот эта крыса. Что ж, даже крыса иногда бывает права, и это один из таких случаев».

«Почему?» — Меня охватило неприятное подозрение. «Мой старый друг, надеюсь, ты не замешан в этом смертоносном ремесле?»

«Лично я этого не делаю, но у меня есть клиенты, которые так поступают, и некоторые из них уже обращались ко мне по этому вопросу. Они не хотят расследования, проводимого эдилицианцами».

Я остановился и повернулся к нему. «Неужели нет, а? Что ж, я никогда не приводил в суд преступника, который хотел бы , чтобы его судили ради жизни или свободы. Я буду преследовать по суду тех, кто нарушает законы, установленные моим ведомством, как бы высоко они ни занимали. А на каждого клиента в строительной отрасли приходится сотня тех, кто живёт в этих инсулах , которые продолжают рушиться с такой пугающей скоростью».

«Вы посоветовались с семьей?» — спросил он.

«Ещё нет. Что ты имеешь в виду?»

«Обсуди это со старым Резаным Носом, Сципионом и Непотом. Возможно, они дадут тебе какой-нибудь осторожный совет».

Это было бессмысленно. «Ещё вчера Сципион был готов передать дело своему сыну для судебного преследования».

«Посмотрим, почувствует ли он то же самое сегодня».

Он злил меня, но я чувствовал холодок от головы до пальцев ног. «Титус, что происходит?»

«Наша политическая ситуация, как вы могли заметить, нестабильна».

«Я бы использовал слово «хаотичный», но, полагаю, «текучий» — разумный эвфемизм. Ну и что?»

Он стиснул свои большие руки. «Что же заставляет нас вообще существовать, если у нас нет институтов монархии?»

«У нас есть наши древние обычаи, — сказал я, — наши республиканские традиции, уважение граждан к власти…» Я замолчал. Хороший вопрос. Что же нас поддерживало ? «И, полагаю, боги время от времени помогают».

Он торжественно кивнул. «Другими словами, нам абсолютно не на что рассчитывать».

«Допустим, это работает не очень хорошо, но работает, в каком-то смысле. Что, по-твоему, нам делать? Вернуться к королям?»

«Не я. У человека моего происхождения было бы мало шансов добиться успеха в монархии. Но и здесь это сделать не так-то просто. Послушай, Деций, веками Сенат набирал своих членов из нескольких семей, таких, как твоя. Вы — землевладельцы. Любой гражданин может баллотироваться на государственную должность, но для большинства людей это мало что значит».

«Конечно», – ответил я, недоумевая, к чему всё это ведёт. «Государственная должность, как известно, дорогая. Мы годами служим государству, и нам за это не платят. Наоборот. Только на пропреторских и проконсульских должностях есть шанс разбогатеть. Претором становится, пожалуй, один сенатор из десяти. Но даже там богатство не гарантировано, если только не удастся получить в управление богатую провинцию или выгодную войну. И лучше побеждать в войнах. Глупо стремиться к должности, не разбогатев».

Конечно, были и исключения. Гай Марий в молодости усердно трудился, став народным героем и завоевав покровительство богатых людей. Когда пришло время баллотироваться на более высокую должность, деньги и голоса были к нему. Цицерон, родом из того же малоизвестного городка, что и Марий, создал себе репутацию непревзойденного юриста. Конечно, юристу не разрешалось брать гонорары, но благодарные клиенты всегда одаривали его щедрыми подарками на Сатурналии. Благодарные провинциалы с теплотой вспоминали его честное управление и присылали ему множество заказов.

Но даже признавая эти исключения, общее правило гласило, что стремиться к должности без богатой семьи бесполезно. Таким образом, сенат был полон всадников , которые были готовы взять на себя обременительную, но относительно дешёвую должность квестора, чтобы войти в сенат и разделить его престиж. Согласно конституции, данной нам Суллой, это был минимум, необходимый для допуска в этот высокий орган.

«Связь с падающими зданиями до сих пор ускользает от меня».

«Было время, когда сенаторами могли быть только патриции. Они давно утратили эту привилегию, но именно они задавали тон. Они были дворянами, получали доходы от земли и постановили, что доход из любого другого источника бесчестен».

«Мне кажется, совсем недавно у меня был такой же разговор с Саллюстием».

«А потом эта маленькая жаба, как обычно, говорила намёками и недомолвками. Позвольте мне сказать вам прямо. Патриции почти вымерли. Старые семьи вымирают поколение за поколением. Сколько их осталось? Корнелии, Сципионы, Клавдии, Цезари, может быть, ещё десять, и большинство из них настолько безвестны, что о них больше ничего не слышно. Через поколение их уже не будет. И всё же мы следуем их древним обычаям, словно они были установлены богами».

Для обычно немногословного Майло это была невероятно длинная речь. Было очевидно, что он глубоко переживал, но так и не смог выразить свою мысль. Я последовал столь же нетипичным для себя путём и промолчал.

«Кому сейчас принадлежит вся эта земля? Горстке крупных магнатов, большинство из которых живут в южной части полуострова и мало интересуются государственной политикой. Земля, за которую всё ещё цепляются патрицианские семьи, теперь не даёт и трети того, что раньше, потому что её обрабатывают рабы, а не трудолюбивые крестьяне. И всё же, как ты заметил, государственная служба стоит дорого. Откуда берутся наши деньги, Деций?» Он не стал дожидаться моего ответа. «Они поступают от всадников и местных иноземных купцов. От дельцов!»

Последнее слово было вполне законным, но казалось каким-то чуждым и неприятным. В приличном обществе такие слова, как «купец» и «бизнесмен», всегда считались оскорбительными. Купля-продажа ради прибыли всегда считалась занятием, достойным только иностранцев и вольноотпущенников: возможно, чрезвычайно прибыльным, но бесчестным. Ниже всех стояли банкиры и аукционисты, которые зарабатывали деньги, ничего не производя, – деятельность, которая для здравомыслящих людей казалась своего рода магией.

«Пока что я тебя понимаю», — сказал я ему.

«Есть три основных вида деятельности, Деций: импорт-экспорт, работорговля и строительство. Импорт-экспорт в основном принадлежит иностранцам, обычно работающим здесь с партнёрами из числа римских граждан; работорговля сильно угнетена из-за всех войн с внешними странами; но Город процветает. Строительство — самый прибыльный вид деятельности здесь, с огромным отрывом».

«Итак», сказал я, «может быть, найдется очень мало людей в общественной жизни, которые не были бы обязаны этим строителям?»

«И никто не был более ответственным, чем эдилы и, каждые пять лет, цензоры».

«Они не предлагали мне взятки, — возразил я. — Уверен, я бы запомнил».

Он криво усмехнулся. «Вы приобрели репутацию человека, не скажу, неподкупного. Скорее, дело в вашем эксцентричном понимании коррупции, наряду с непоколебимой приверженностью долгу».

«Полагаю, есть репутации и похуже. Не хотелось бы, чтобы меня считали вторым Катоном».

На этот раз он рассмеялся вслух. Его люди тоже рассмеялись, хотя и не слышали, о чём мы говорим. «Никто так не думает, не волнуйтесь. Но у большинства ваших коллег в Сенате гораздо меньше совести».

«Я всегда это знал. Ты хочешь сказать, что они объединятся против меня, если я подам в суд на недобросовестных подрядчиков?»

«Когда они вообще объединяются ради чего-нибудь? Нет, но найдутся те, кто увидит угрозу своему благополучию. Много их не нужно».

«Клодий?» — спросил я.

Он покачал головой. «Как бы мне ни было неприятно отпускать ему какие-либо обвинения, но влияние строителей не может его сломить. У него много других источников богатства, и Цезарь велел ему оставить тебя в покое. Он не станет рисковать своим союзом с твоим дядей по браку».

«За кем мне следить?» — спросил я его.

«Я составлю список имён и отправлю его вам. Имейте в виду, что я не всех из них знаю. Думаю, вам стоит оставить это дело в покое».

«Это не просто кража, Майло, это убийство. Я не могу это игнорировать».

Он вздохнул. «Когда ты вообще принимал хорошие советы?» Он похлопал меня по плечу. «Ну что ж, пойдём обсудим предстоящие бои».

Час спустя мы с Гермесом возвращались в Город. На мосту нас встретил гонец из храма Эскулапа. «Эдил, — сказал он, — лекарь Гармодий посылает меня сообщить тебе, что раб из инсулы Луция Фолия умер».

Я исполнил красочное многоязычное проклятие в назидание всем, кто мог меня услышать. «Он говорил?»

«Гармодиас поручил мне передать вам, что перед своей смертью он не сделал никаких внятных заявлений».

Казалось странным, как это было сказано. «Где тело?»

«Мне поручено сообщить вам, что храм позаботится об утилизации».

Всё это звучало очень неправильно, но я не собирался обсуждать это с храмовым рабом. «Ну же, Гермес, вернёмся на Остров».

«Что случилось?» — спросил он. «Он был единственным выжившим на первом этаже. Неудивительно, что он тоже захрипел».

«Меня больше интересует, почему они так стремятся взять на себя ответственность за тело», — сказал я.

Мы поспешили на остров. Было уже поздно, но я не был настроен расставаться с ним до вечера. Глаза Гармодиаса расширились, когда он увидел меня.

«Эдил, ты снова оказываешь нам честь. Что-то не так?»

«Много чего. Во-первых, я с нетерпением ждал, что скажет этот раб».

«Увы, — сказал он, разводя руками, — некоторые вещи нам неподвластны. Мужчина умер, не приходя в сознание. Он не произнес ни слова, лишь бормотал в предсмертном бреду. Он умер, возможно, два часа назад».

«Я хочу увидеть тело», — сказал я.

«Тело раба, погибшего в результате несчастного случая? Почему?»

«Это моё дело. Где оно?»

«Боюсь, его уже увезли на захоронение».

Я так и знала. Что-то тут было не так. «Разве не принято ждать достаточно долго, чтобы кто-то забрал тело?»

Он принял чопорный, брезгливый вид, который мы ожидаем от врачей. «Иногда, но не тогда, когда труп принадлежит низкому рабу после катастрофы с высокой смертностью. И, насколько я понимаю, эдил, возникли некоторые трудности с поиском ответственного лица, которое могло бы забрать тела владельцев. Если бы вы хотели оставить тело себе, вам следовало бы отдать соответствующий приказ до ухода».

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. «Я же отдал именно такое распоряжение, дурень!»

«Насколько я помню ваши слова, Эдил, вы сказали, что если он придёт в сознание, я должен заверить его, что вы устроите ему достойные похороны, чтобы он стал более сговорчивым. Но такой случай так и не представился».

Это было бесполезно. Его подкупили или запугали. «Кто забрал тело?»

«Его передали для захоронения на обычном месте возчику, управлявшему одной из повозок, перевозивших падаль».