Зато я увидел одного из моих наименее любимых римлян.

«Приветствую тебя, Эдил», — произнёс Саллюстий Крисп, и его смуглое, лоснящееся лицо расплылось в отвратительной улыбке. «Это было возмутительно даже для Метелла. Я знаю, ты занят, но не мог бы ты уделить мне несколько минут? Мы могли бы перекусить в палатке».

Я произвёл несколько быстрых политических расчётов. Саллюстий не любил меня больше, чем я его. Он был врагом Цицерона и Милона, моих добрых друзей. С другой стороны, этот пронырливый маленький мерзавец втерся в доверие ко всем важным персонам, и его знания римского низшего общества были всеобъемлющими. Его запас политических и гражданских сплетен был непревзойдённым, если уметь отделять крупицы правды от хлама лжи. Будучи Цецилием Метеллом, я провёл эти расчёты примерно за полсекунды.

«С удовольствием», – обратился я к Гермесу. «Сбегай в Табуларий и принеси те записи, о которых мы говорили. Я сейчас буду». Я заметил раздраженный взгляд Саллюстия, что я не сказал, какие именно записи мне нужны. Ему это, возможно, было безразлично, но он хотел знать всё.

Мы нашли свободный киоск на боковой улочке недалеко от Форума и сели за столик под навесом.

«Вы хорошо справляетесь с бременем должности», — сказал он, пока официант наливал нам разбавленное вино. «Но год ещё только начинается. Страшно представить, как вы будете выглядеть к декабрю».

«Не напоминай мне. Я с начала года ни разу нормально не спал и нормально не ел. Но это всё равно лучше, чем в Галлии».

«Вы сможете похвастаться тем, что Рим стал лучше после вашего года пребывания у власти».

«Если он еще стоит».

«В публичных домах не может быть такого беспорядка», — сказал он, имея в виду распространённое мнение, что эдилы большую часть времени следили за лупанариями . Некоторые из них, кстати, так и поступали.

«Пирсы меня не волнуют. Они не менялись тысячу лет. Улицы в плохом состоянии, но пока не в отчаянном. Общественные здания в порядке, ведь Цезарь и Помпей поспорили, кто больше отреставрирует и кто их имена разнесёт по всему Городу. Иностранные культы меня совершенно не интересуют».

Я наклонился через стол. «У Рима сейчас две серьёзные проблемы, которые беспокоят мой офис: здания, которые не выдержат ещё одного наводнения, и канализация, которая не выдержит ещё одного наводнения. В итоге ты можешь оказаться на вершине Капитолия, а твой кандидус будет развеваться на ветру, выпрашивая голоса».

«Все настолько плохо, да?» — сказал он, поглаживая свой угреватый подбородок.

«Так говорят водники, а они редко ошибаются относительно реки».

« По всему городу ходят слухи об этой катастрофе. Говорят, погибло пятьсот человек» .

«Сократите это вдвое, но всё равно будет достаточно плохо. Это вопиющая коррупция в строительной отрасли, и я намерен её искоренить».

«Весьма похвально», — пробормотал он.

«Мне кажется, я слышу нотки сомнения в вашем голосе».

«Я вовсе не сомневаюсь в твоей искренности, друг мой. Твоя преданность долгу такова, что даже Катон её отмечает. Она не уступает твоей бестактности и способности наживать опасных врагов, но мне кажется, что ты мало смыслишь в строительном деле».

«Да, конечно», — сказал я, немного удивленный тем, какой оборот принял этот разговор.

«Неужели у тебя, Метелли, нет никаких дел, кроме политики, войны и сельского хозяйства?»

«Что ещё? Для людей нашего сословия практически всё остальное запрещено. Род Цецилий не патрицианский, но мы веками были консульствами. Если бы я занялся торговлей, меня могли бы выгнать из Сената при следующей цензуре». Я на мгновение задумался. «Конечно, есть ещё Красс, но он сам себе закон. Он нажил своё состояние на земле и рабах. Поскольку закон определяет даже городские земли как сельскохозяйственные, а даже самых образованных рабов – как скот, он оставался в рамках закона. К тому же он мог купить себе расположение практически любого цензора. Он и сам был цензором, если уж на то пошло».

Саллюстий выплюнул оливковую косточку. «Ах да, благородное занятие земледелием, которое в наши дни означает сидеть на террасе своего поместья и наблюдать за трудом своих рабов, по закону, установленному ещё… ну, не знаю, может быть, Нумой Помпилием. Единственные законные источники богатства для сенатора — это военная добыча и плоды земли. Последнее, если говорить точнее, можно толковать как все продукты земли, включая те, что растут на ней».

«Верно. Многие сенаторские семьи владеют рудниками. Марий разбогател именно так».

«А что еще выходит из-под земли?» — спросил он уговаривающим тоном, видимо, доходя до сути.

«Ну, есть же лес, камень, глина для гончарных изделий и черепицы, и… кирпич…» Последние слова затихли, когда начало светать. Саллюстий действительно умел извлекать эти вещи.

Он ухмыльнулся и кивнул, макая корочку в миску с маслом. «Именно. Строительные материалы. Даже кирпичи можно производить самостоятельно, поскольку они из чистой глины, обожжённой на дровах, то есть формованные и обжаренные, а не изготовленные в строгом смысле этого слова».

«Вы хотите сказать, что я, возможно, расследую деятельность не только коррумпированных строительных подрядчиков, но и высокопоставленных, влиятельных людей?»

«Возможно, ваши соседи по курии ».

«Но, конечно же, такие сенаторы просто продавали бы подрядчикам сырьё. Они не обязательно имели бы с подрядчиками никаких дел, а выборочно выбирали бы бракованные и некачественные материалы, чтобы максимизировать прибыль». Мой адвокатский менталитет невольно давал о себе знать.

Он торжественно кивнул. «Можно на это надеяться».

«А какой у вас может быть интерес в этом вопросе?»

«Как и вы, я член Сената. Пусть Саллюстии и не столь знатный род, как Цецилии, мы принадлежим к почтенной древности». Это было ещё мягко сказано, по крайней мере, в первой части. Саллюстий был сабинянином с гор центрального полуострова, настолько удалённым от Города, насколько это было возможно, оставаясь римским гражданином. Он приехал в Рим несколькими годами ранее, чтобы снискать расположение влиятельных людей и начать политическую карьеру. Он остановил свой выбор на Клодии и его покровителе Цезаре, как на людях времени.

Полагаю, мне не следовало ставить ему в вину чуждое и малоизвестное происхождение. В конце концов, многие из лучших людей того времени были приезжими, среди которых Цицерон и Милон. И нет никаких сомнений, что большинство самых худших были коренными римлянами, ведущими свой род от Энея. Просто Саллюстий воплощал в себе все самые гнусные карикатуры на новоприбывшего выскочку: вульгарный, беспринципный, невоспитанный, толстокожий, малообразованный, необразованный и в целом неприятный.

«Простите за мою прямоту, но я всё ещё не совсем понимаю, что вы пытаетесь донести». Конечно, я был почти уверен, что он уже передал своё послание; но я хотел, чтобы он изложил его чётко, для последующих показаний в суде, если это потребуется, но его было не так-то легко обмануть.

«Я просто хотел указать на возможную ловушку в вашем расследовании, которую вы, возможно, пожелаете обойти».

Меня чуть не стошнило от всей этой двусмысленности. «Как всегда, я пойду туда, куда меня поведут доказательства. А теперь», — я допил чашку и встал, — «они ведут меня к Табуларию».

«Тогда удачи. Я с интересом буду следить за вашими успехами».

Я не чувствовал необходимости в его интересе, но дипломатично воздержался от упоминания об этом факте. Вместо этого я задавался вопросом, как он так быстро узнал о моём расследовании. Но в тесном, запутанном мире римской политики, казалось, все сразу обо всём узнавали. Я провёл большую часть предыдущего дня на месте катастрофы; я переговорил с Интеррексом , я отправил ту кучу древесины в храм Цереры. Слухи разнеслись.

Я провёл большую часть своей долгой жизни в Риме, посвятив немало времени городу и его особенностям. Мало что в римской жизни может сравниться с распространением новостей и слухов. Насколько я могу судить, рабы – главные проводники. Они повсюду, от самых грязных кабаков до покоев самых знатных и могущественных. Они слышат всё, хотя люди склонны говорить так, будто у рабов нет ушей. Они сопровождают нас повсюду и общаются друг с другом. Однажды я попытался отследить один конкретный слух и обнаружил, что он передавался примерно так же, как тяжелая болезнь распространяется от одного больного к другому.

Некий всадник по имени Лоллий, чей дом находился на Эсквилине, у городской стены, неожиданно рано вернулся из поездки и застал свою жену в постели ни с кем иным, как с диктатором Гаем Юлием Цезарем, который был весьма склонен к подобным утехам. Похоже, Лоллий был более старомоден и обидчив, чем большинство людей того времени, и последовала неблаговидная комедия, в которой Цезарь в итоге обильно истек кровью из своего огромного юлианского клюва.

Случилось так, что группа гуляк, возвращавшихся со свадьбы, проходила мимо дома Лоллия как раз вовремя, чтобы увидеть, как Цезарь, в перекошенном лавровом венке и запятнанной кровью тунике, пошатнулся и рухнул в носилки. Через несколько мгновений женщина с криками выбежала из дома, голая, преследуемая разгневанным мужем, который свистящим топором бил её мощными ударами .

Пока полупьяная компания покатывалась со смеху, некоторые из их рабов узнали эту историю от привратника , прикованного цепью к дверному косяку дома Лоллия. Помогая своим подвыпившим хозяевам добраться до дома, они разнесли слух. Среди первых, кто узнал, были рабыни-кресла весталки Сервилии, которые несли её со службы в храме Юноны Луцины. Оттуда они несли новость по большой Субурской дороге до самого Форума, где оставили свою госпожу в Доме весталок и поспешили посплетничать с рабами, слонявшимися по Форуму, – именно так и поступает большинство рабов, когда им удаётся улизнуть.

С Форума эта история распространилась, словно взрыв ядовитого газа при извержении Этны. Она настигла меня в храме Юпитера Всеблагого Величайшего на вершине Капитолия, где Цезарь созвал Сенат. Полагаю, речь шла об утверждении Клеопатры в качестве царицы Египта, но мы так и не смогли обсудить этот вопрос. Весть об инциденте распространилась по Капитолию быстрее, чем вода могла бы его поглотить.

Когда Цезарь прибыл, его позолоченный венок был восстановлен на лысой макушке, в белоснежной тунике и пурпурном триумфальном одеянии, которое он носил на всех публичных мероприятиях, его цвет соответствовал цвету его носа. В то время как он важно входил в храм, сенатор по имени Секст Муммий, известный поэт-сатирик, декламировал импровизированную оду о мести Вулкана по случаю того, что он застал его жену Венеру врасплох в постели с Марсом. Она была полна непристойных ссылок и непристойных намёков, и Цезарь побагровел от волос до пят, когда весь сенат разразился хохотом над ним. В те времена были такие вещи, над которыми любой римлянин, даже диктатор, мог быть осмеян в лицо.

Проследив происхождение и развитие истории, я позже подсчитал, что с момента, как свадебный кортеж достиг ворот Лоллия, до того, как слух достиг храма Юпитера, прошло не более трёх четвертей часа. Такова страсть римлян к сплетням.

Как бы то ни было, я поднялся на тот же холм, хотя и не до самой вершины. Табулярий, где хранятся цензорские записи, находится чуть ниже середины. Я поднялся по длинной лестнице мимо храма Согласия, обожествлённой добродетели, столь необходимой Риму в тот год, и вошёл в архив через подвальный вход. Длинный, красивый фасад здания, если смотреть с Форума, на самом деле представляет собой второй этаж восточной стороны.

Именно к этой великолепной колоннаде я и поднялся, и там я увидел Гермеса, командующего архивными рабами, как личный помощник эдила. На длинных столах были разложены свитки и таблички.

«Как ты и просил, эдил, — провозгласил вольноотпущенник, отвечавший за цензорские записи, — вот документы, относящиеся к недавней цензуре Валерия Мессалы Нигера и Сервилия Ватии Исаврика».

Эти двое были одними из самых выдающихся римлян своего времени, как это обычно и бывает с цензорами. Кроме того, по традиции они были консервативными консерваторами, и эти двое, безусловно, соответствовали этому требованию. Ватия Исаврик также был одним из старейших членов Сената, занимая пост консула во время диктатуры Суллы.

Мессала Нигер был гораздо моложе, но столь же ярым приверженцем аристократической партии и, к тому же, патрицием из рода Валерианов. Это помещало его в один лагерь с моей семьей, а также с фракцией противников Клодия и Цезаря.

В то время цензоры избирались каждые пять лет, и их обязанности были строго определены. Они проводили пятилетнюю перепись граждан, проводили люструм ( обряд очищения) для ритуального очищения армии, рассматривали списки младших должностных лиц для допуска в Сенат и очищали этот орган от неподходящих членов. Что наиболее важно для целей моего расследования, они распределяли государственные контракты на такие виды деятельности, как сбор налогов, ремонт дорог, поставка военного снаряжения и так далее. Люди были готовы давать большие взятки, чтобы получить эти контракты. Другие прибегали к взяточничеству, чтобы попасть в Сенат или быть восстановленными после изгнания предыдущими цензорами. Именно по этой причине цензорами в основном были пожилые, знатные и богатые люди. Считалось, что такие люди менее подвержены взяточничеству.

Я никогда не понимал логику подобных рассуждений. Мужчины часто богаты, потому что жадны. И человек, жадный в молодости, редко становится менее жадным в старости. Что касается хорошего воспитания, я никогда не замечал, чтобы долгая родословная уменьшала долю дурных качеств. На самом деле, высокое социальное положение зачастую даёт большую власть и возможности для проявления этих самых качеств. Тем не менее, таково было традиционное убеждение, и кто я такой, чтобы подвергать традицию сомнению?

«Могу ли я узнать, что мы ищем?» — спросил вольноотпущенник.

«В данный момент меня интересуют исключительно государственные контракты. А не откуп налогов. А именно, работы по гражданскому строительству и сносу, и я бы очень хотел увидеть там имя некоего Марка Канина».