«Половина Сената не участвует в возведении укреплений , которые обрушиваются и мгновенно убивают сотни людей».

«Я не виноват в крушении дома Фолиуса!» — сказал он. «Этот мерзкий негодяй, возможно, и схалтурил, строя его, но он собирался в нём жить , идиот! Неужели ты думаешь, что он построит дом только для того, чтобы он упал ему на голову?»

Насколько я мог понять, он говорил серьёзно. «Даже если это правда, за последние три-четыре года было ещё с десяток, и погибло более двух тысяч человек. Я свяжу твоё имя с каждым из них и докажу попустительство Мессалы».

«Ну, тогда, — сказал он, возвращая себе самообладание, — это должны решить присяжные, не так ли? Присяжные уже выносили решение в мою пользу; это несложно».

Здание снова застонало и накренилось. «Вы забываете об убийстве Луцилия».

Он пожал плечами. «Сенаторов постоянно убивают. Сейчас тяжёлые времена, Метелл, ты же знаешь. Мужчину зарезали в публичном доме. Он даже не погиб, сражаясь с врагами на Форуме. Все, кто мог бы дать показания о его смерти, уже мертвы».

«Вы признаете, что знали о большом рабе и девушке Галатее?»

Он покачал головой, усмехнувшись. «Метелл, ты прекрасно знаешь, что я ни в чём не признаюсь. Я знаю, что свинья и его свинья погибли при обрушении их дома. Я продал животное Фолию три или четыре года назад. Суке нужен был телохранитель, а Антей был борцом из одного из моих поместий в Бруттии. Кажется, девушка была из их городского дома в Бовиллах. Около месяца назад борец пришёл ко мне и умолял купить его и девушку. Мне он был не нужен, поэтому я отослал его, и больше я его не видел. Так что, как видишь, всё, что случилось, было делом рук Луция Фолия».

Я начал понимать, что произошло в этом островке . Это было немного разочаровывающе, но у меня всё ещё оставалось достаточно улик против Скавра.

«Неважно. Вы с Мессалой можете попытаться свалить всю вину на Фолия, который был для вас двоих всего лишь посредником; но правду узнают все, какой бы вердикт ни вынесли присяжные. В лучшем случае, вас исключат из Сената, лишат патрицианского звания, всё ваше богатство будет конфисковано в казну, а самое главное – каждый бедняк в Риме будет жаждать убить вас на месте. Даже если вы сбежите, то закончите свои дни в нищете в каком-нибудь жалком варварском городке, жалея, что не умерли, когда у вас был такой шанс».

Он вздохнул. «Значит, вы уверены, что мы не сможем прийти к соглашению?»

«Забудь», — сказал я, поворачиваясь. «В любом случае, лучше отсюда убраться. Не хочу погибнуть в ещё одной из ваших смертоносных ловушк».

«Боюсь, этого не избежать», — сказал он. В этот момент мужчины, ожидавшие нас на балконе, сбежали по ступенькам с ножами в руках.

Что ж, я этого и не ожидал. Мы стояли между двумя лестницами, и нас крепко зажали, по два человека на каждой. Я уже держал кинжал в одной руке, а цест – в другой, и решил сначала убить Скавра, прежде чем расправиться с остальными. В тот день я проявил к нему всё своё терпение, на которое был готов.

Он не ожидал, что я буду двигаться так быстро, и издал пронзительный крик, отпрыгнув назад, когда я бросился вперёд, двигаясь очень быстро для такого громилы. Я бы схватил его, но здание резко накренилось, и я споткнулся, оставив лишь длинную царапину на его груди и плече. Он увернулся и пробежал мимо двух мужчин позади него. Им пришлось остановиться, чтобы пропустить его, и это дало мне время восстановить бдительность.

Гермес уже разбирался с первым человеком на своей стороне. Проход был узким, и они могли атаковать только по одному – удача, которой мы совершенно не заслуживали. У этого человека был длинный прямой кинжал, и он напал снизу. Гермес сбросил с плеча мою старую тогу, и она развернулась, окутывая его, словно сеть ретиария . Он шагнул вперёд, и его посох взметнулся, словно укороченный трезубец, а закутанный человек обхватил его, обдуваемый ветром. Гермес обхватил человека за талию и, выпрямившись, отправил его в полет через плечо, чтобы с грохотом упасть в реку. Это было сделано так же красиво, как любой бой, который вы, вероятно, увидите на арене, но мне не следовало позволять этому отвлекать меня.

Первый набросился, словно уличный драчун, и мой удар, вместо того чтобы размозжить ему челюсть, просто разорвал щеку до кости. Он взвизгнул и обнял меня одной рукой, вонзая нож мне в грудную клетку. Я не стал блокировать, а вместо этого вонзил свой собственный кинжал ему под подбородок. Это было похоже на сильный удар в бок, но кольчуга, надетая под туникой, выдержала. Его подбородок же даже не замедлил мой клинок. Он вошёл по рукоять, пронзив мозг, и он умер, прежде чем упал на пол.

Позади себя я услышал звон клинка о палку Гермеса и понял, что на этот раз мальчишка сражается с более искусным противником; но у меня не было ни на что внимания, потому что Марк Канинус был уже почти надо мной, а я все еще пытался вырвать свой кинжал из рук его друга, который, казалось, не хотел его выпускать.

Я отпустил рукоять и поднял бронзовые костяшки пальцев, чтобы отразить первый короткий, свирепый выпад Канинуса. Он видел, что случилось с ударом его сообщника, и не стал целиться в моё тело. Он целился в мою шею, словно хотел обезглавить. Его оружием была большая сика с лезвием, изогнутым, как кабаньий бивень, и она выглядела как нельзя более подходящей для этой цели. Другой рукой он схватил меня за правое плечо, словно кузнечные клещи.

Я потянулся за его ножевое запястье свободной рукой, одновременно пытаясь ударить его коленом в пах, но он был старым драчуном и слишком хитрым, чтобы поддаться на это. Он повернулся и задел мое колено своим бедром. Я попал ему по ребрам цестусом , и он крякнул, когда одно или два из них сломались; но мне не хватало расстояния и твердой стойки для удара в полную силу. Я держал его запястье в правой руке, но лезвие все ближе и ближе. Я снова ударил его по ребрам, но к этому времени он так сильно прижал меня к перилам, что удар не имел силы. Лицо надо мной выглядело так, будто оно было вырезано из дуба, жестокое и бесчувственное, как у крокодила.

Я услышал безошибочно узнаваемый звук ломающейся кости и понадеялся, что это Гермес расправляется с очередным противником, а не наоборот. На своём месте я чувствовал себя не очень хорошо. Я наступил на ногу Канинуса, и тот застонал от боли; но я был босиком, так что ущерб был минимальным. Я знал, что могу кормить его слабыми ударами по корпусу весь день, а у меня не было целого дня. Я отступил назад и позволил своей хватке ослабнуть. Нож замахнулся для убийства, его локоть поднялся, и собрав все оставшиеся силы, я вонзил свой цест ему в подмышку, пытаясь попасть в то место, которое при правильном ударе парализует руку, иногда всю сторону, и может даже лишить человека сознания. Конечно, место — это всё. Если я промахнусь на дюйм, то умру в следующую секунду.

Глаза у него вылезли из орбит, и он закричал. Широкий клинок выпал из его онемевших пальцев, и я с трудом прижал его к перилам. Он был слишком тяжёлым для меня, но мгновение спустя мне помогла другая пара рук, и Марк Канин издал самый громкий всплеск. Мы с Гермесом собирались поздравить друг друга, когда пол содрогнулся, и что-то под нами провалилось.

В ужасе, вцепившись в перила, чтобы удержаться, мы увидели, как опоры, которые Маний Флор и его команда установили здесь накануне, оторвались от боя, сорванные стремительным потоком, и огромные брёвна взметнулись на поверхность, словно резвящиеся дельфины. Люди, выстроившиеся вдоль Сублицианского моста, закричали от изумления. Им не каждый день доводилось видеть подобное. Я подумал, следили ли они за боем, или мы были лишь незначительной частью зрелища, которое представляло собой Рим, погрязший в катастрофе.

Мы чуть не упали, когда вся стена театра начала провисать.

«Пошли!» — крикнул Гермес. «Он начинает разваливаться!»

«Нет», — сказал я. «Осталось ещё одно!» Я уперся ногой в лицо человека, которого ранил, схватился за рукоять и вырвал клинок. «Убирайся отсюда. Я займусь этим и скоро приду».

Я пошатнулся к безумно накренившимся ступеням и почти подтянулся, держась за перила. Театр, казалось, находился в непрерывном движении. Я подумал, не ушёл ли Скавр, но сомневался. Драка всегда кажется гораздо более долгой, чем есть на самом деле. Вся эта маленькая битва заняла не больше пары минут. Я поднялся на галерею второго этажа, но никого не увидел. Моё внимание привлекло мелькание одежды, и я увидел, как с лестницы исчезла чья-то нога – кто-то поднялся на галерею выше. Я последовал за ним.

На галерее третьего этажа я догнал его. Скавр прислонился к стене, прижимая руку ко лбу, из которого сочилась кровь. Во время одного из рывков театра он ударился обо что-то головой, что замедлило его движение настолько, что я смог его догнать.

«Марк Эмилий Скавр, — позвал я, — пойдем со мной к претору!» Его глаза расширились от недоверия, когда он услышал старую формулу ареста.

«Почему эти дураки тебя не убили? Их было четверо! И какое тебе дело кого-то арестовывать? Нам нужно уехать отсюда! С юридическими вопросами разберёмся в другой раз».

«Извини, это должно произойти сейчас», — сказал я, пошатываясь, направляясь к нему, ноги ускользали из-под меня на наклонных половицах. «Ты уходишь отсюда только как мой пленник, и теперь у меня есть ещё одно обвинение, караемое смертной казнью, — заговор с целью убийства римского чиновника во время его…»

В этот момент театр накренился сильнее всего и начал скользить. Я выронил кинжал и обхватил руками деревянную колонну, чтобы не упасть, когда началось тошнотворное, неописуемое ощущение неестественного движения, сопровождаемое самой мощной какофонией звуков, которая когда-либо терзала мои уши. Это была смесь визга, скрежета дерева, хлопков, ударов и хруста, скрежета и, прежде всего, оглушительного рёва бурлящей, бьющейся воды.

Казалось, скольжение длилось вечно; затем оно переросло в какое-то кружение, покачивание, скачки, и я увидел, как противоположный берег реки поднимается и опускается, словно при землетрясении. Тогда я понял, что произошло: театр не рушился, он парил !

Перед моими изумлёнными глазами сцена начала меняться, и слева медленно показался Сублицианский мост. Казалось, я находился в центре событий, а мир вращался вокруг меня. Люди на мосту аплодировали, раскрыв рты от восторга, подпрыгивали и кричали, словно всё это представление было разыграно специально для них.

Рядом с собой я увидел пару рук, выглядывающих из дыры в полу. Это был Гермес, который тащился по последней ступеньке лестницы. Он пробирался по полу и подтянулся ко мне.

«Посмотрите, что вы наделали!» — закричал он. «Мы могли бы уйти!»

«Где Скавр?»

«Кого это волнует! Через несколько секунд мы врежемся в мост. И если мы хотим выжить, нам нужно быть лучшими акробатами, чем те гречанки вчера вечером!»

«Это были испанцы!» Я видел, что он прав. Медленно и величественно театр Марка Эмилия Скавра приближался к мосту, словно корабль, готовый к тарану. Люди на мосту осознавали это и спешились с него по обоим концам. Но все на набережных и соседних крышах ликовали и кричали, словно «Зелёные» вот-вот забьют решающий гол года в цирке.

«Давайте встанем на перила, — посоветовал Гермес, — но будем держаться за эту колонну до последнего мгновения».

Идея показалась мне удачной, и мы вдвоём стояли босиком на перилах, пока мост приближался. Я был уверен, что мы едем слишком быстро и нас сбросит с перил, и мы разобьёмся насмерть, но я забыл о волнорезах, защищавших опоры моста. Они были под водой, и когда подводная часть театра ударилась о них, его движение замедлилось, и ступнями я чувствовал, как балки здания разъезжаются, словно кости в онемевшей конечности.

За мгновение до того, как фасад театра врезался в мост, я крикнул: «Сейчас!» Мы спрыгнули с перил и приземлились на мосту, в трёх метрах под нами, врезавшись в нескольких горожан, которые всё ещё пытались протиснуться сквозь паникующую толпу. Перед моим лицом замелькали звёзды, и я чуть не потерял сознание.

Но я не мог предаваться забытью, зная, что грядёт. Я нашёл Гермеса и поднял его на ноги. «Пошли!» — заорал я. «Нам нужно убираться отсюда!» Он покачал головой, взглянул в сторону здания театра и больше не терял времени. Мы прорвались сквозь толпу, бежавшую с моста. Гермес вытащил трость из-за пояса, а у меня всё ещё был цест в левой руке. Это помогло.

Поднявшись на опору моста, мы остановились и оглянулись. Театр был прижат к мосту и складывался. Мощь Отца Тибра и несокрушимая громадина старого каменного моста создавали ощущение, будто гигант раздавил птичье гнездо. Обшивка треснула и разлетелась, когда огромные балки вылетели наружу, громоздясь друг на друга, теснились и летели, пока огромное здание становилось плоским, его части поднимались, едва не падая на мост, и всё это сопровождалось грохотом, слышным на мили вокруг.

Затем, когда казалось, что мост должен был рухнуть, иначе на него рухнет уже неузнаваемый театр, разрушенная громадина начала проседать, падая обратно в воду, а плавающие балки вырывались из-под арок на нижнем берегу. Река разрывала здание на части и подмывала его под мост.

Медленно, пока обломки оседали под перилами моста, мы вышли обратно на Сублициан. К тому времени, как я добрался до середины, театр, такой огромный и внушительный всего несколько минут назад, превратился в груду разношерстного дерева, которая с каждой секундой становилась меньше по мере того, как её обломки уносило течением. Внезапно, в кружащихся вихрях внизу, окружённое обломками балок, на меня уставилось белое, испуганное лицо. Затем я увидел, как Марк Эмилий Скавр исчез в Отце Тибре, когда осколки его безумия сомкнулись над его головой.

Вокруг меня я слышал, как толпа снова и снова скандирует что-то, словно наблюдая за гонками на колесницах или поединком чемпионов. Я поднял взгляд на восточный берег, похожий на челюсть с выбитым зубом. Постепенно я понял, что кричат люди: «Ти-бер! Ти-бер! Ти-бер!» Да, первый и вечный чемпион, отец Тибер снова победил.