«Я это прекрасно понимаю. Думаю, он согласится по трём причинам: во-первых, он больше гордится своим происхождением как Сципиона, чем тем, что его приняли как Цецилиана…»

«Это вполне понятно», — сказал Катон.

«…и все ожидают, что Сципион выступит спасителем Республики. Во-вторых, он всё равно скоро уйдёт в отставку и вряд ли станет злоупотреблять полномочиями в столь поздний срок. В-третьих, я не думаю, что он был в этом напрямую замешан».

«Рад это слышать, но почему вы не считаете его одним из заговорщиков? Луцилий, кажется, так и думал».

На следующее утро после обрушения инсулы Сципион пришёл понаблюдать; в то время он жаждал, чтобы я выдвинул обвинения против строителей. Он даже считал это хорошим поводом для своего сына прославиться как юрист. Лишь на следующий день, после того как на него набросился Мессала, он пришёл попытаться меня отговорить. Подозреваю, он не знал, что некачественные материалы, купленные в его поместье ниже по реке, незаконно использовались здесь, в Риме. Будет неловко, но у него есть выход. Он может найти какого-нибудь пронырливого управляющего, который продавал товары и припрятывал прибыль, и добиться его публичной казни.

«Это могло бы стать хорошим развлечением в полдень на ваших Играх», — заметил Катон.

«Я об этом не думал. Может быть, мы могли бы избавиться от всех преступников таким образом: построить на арене большой фальшивый изолятор без стен, чтобы их было видно. Пусть он обрушится и раздавит их всех насмерть. Чистая поэтическая справедливость. Зрителям бы это понравилось».

«Возможности есть. Но не умрут ли они слишком быстро? Они заслуживают чего-то более продолжительного».

«Я не такой традиционный, как ты, Катон. Просто найди виновных, суди их, осуди и казни – так я и делаю. К тому же, нам нужно арестовать их, прежде чем мы сможем вынести приговор, так что давайте придерживаться этого. Мы должны действовать очень быстро, если хотим их поймать. Я хочу, чтобы ты схватил вольноотпущенника, Юста, и спрятал его в своём доме. Он, безусловно, наш лучший свидетель, и я надеюсь только, что его ещё не убили. Возможно, ему не нравится давать показания против своего покровителя, но он сделает это, чтобы спастись от казни».

«Будет сделано». Катон подозвал двух своих высокородных бойцов, и я рассказал им, как найти свалку.

«Оно должно быть над водой, — сказал я им, — и он почти наверняка там будет, потому что люди будут покупать лес для строительства барж или укрепления находящихся под угрозой зданий. Если же нет, он почти наверняка живёт неподалёку. Найдите его и арестуйте по моему поручению. Он уже знает, что мне нужны его показания».

«Отведите его ко мне в дом, — сказал им Катон, — и сидите рядом с ним с мечами в руках, пока я вас не сменю. Не дайте ему уйти и никого к нему не подпускайте». Они отдали честь и убежали.

«Я хочу, чтобы Транстибр и западные районы были прочесаны в поисках раба-жреца Гармодия. Он может опознать убийц большого раба, которого я ему доверил, и связать Мессалу с этим делом».

Катон фыркнул: «Ты же знаешь, Мессала не терял своих рук».

Если мне удастся свалить вину на достаточное количество его друзей, рабов и вольноотпущенников, ему будет нелегко улизнуть. Но вы назвали самую сложную задачу: добиться вердиктов против аристократов вроде Валерия Мессалы Нигера и Эмилия Скавра.

«Скавр!» — презрительно сказал Катон. «Два года назад, когда я был претором, его судили в моём суде за вопиющую коррупцию в управлении Сардинией. Оправдали, конечно, потому что он подкупил присяжных, но его вина не вызывала сомнений. Он вымогал деньги, значительно превышающие установленные налоги; он брал взятки за все свои судебные решения; он казнил богатых людей только для того, чтобы прибрать к рукам принадлежавшие им произведения искусства! Я особенно помню одного человека, которого Скавр обвинил в измене и казнил без суда и следствия только потому, что у него была знаменитая статуя Венеры, связывающей…»

«Вообще-то», сказал я, желая прервать этот конкретный ход мыслей, «поскольку он уже был оправдан по этим деяниям, я думаю, нам следует сосредоточиться на его смертельной ловушке — театре».

«И это ещё одно!» — сказал Катон, доводя себя до должного уровня праведного негодования. «Этот театр — позор Рима!» — Он указал на огромное сооружение, которое было хорошо видно с нашего места. «Во-первых, театры вообще не должны были быть разрешены в Риме! Это нечестивые, дегенеративные, иностранные учреждения, которые ослабляют и развращают римскую молодёжь. Даже если их строят для определённых Игр, их положено сразу же сносить. А вот и театр Эмилия Скавра, построенный много лет назад, и всё для того, чтобы жадный злодей мог сдавать его в аренду ради грязной наживы!» Теперь он разражался тирадой вовсю.

«В год моего преторства я выразил протест цензорам по поводу этой мерзости...»

«Одним из них был Валерий Мессала», — отметил я.

«Да, ты прав», — он вытер лицо рукой. «Боги опустошат Рим, и мы этого заслуживаем».

«Давайте вернёмся к изложению наших доводов, если вы не против», — сказал я. «Похоже, особых проблем с переправой через реку не должно возникнуть, если использовать насыпь к югу от Сублициана, а затем переправиться там. Отряд конных и пеших воинов должен найти Гармодия. Как и все остальные, он, возможно, рассчитывает, что всё остановится на время наводнения».

«Я позабочусь об этом». В этом и заключалась хорошая черта Катона. Он всё делал и не тратил время на пустые возражения. Своё упрямство он приберегал для публичных дебатов.

«Нашим самым сильным врагом будет Мессала. Он богат, он влиятелен, он близкий сторонник Помпея. Показания таких ничтожных людей, как Юст и Гармодий, не будут иметь большого значения против такого человека, но, будучи цензором, он должен был поручить публиканам прочистить канализацию. Он этого не сделал, и я собираюсь обвинить его в святотатстве».

"Отличный."

«В последний раз, когда я видел Канина, — сказал я, — он был здесь же, с группой людей Плавтия Гипсея. Гипсей был претором в том же году, что и ты, не так ли?»

— Нет, годом раньше. Он был претором иностранцев и никогда не бывал в Городе. Брал взятки у варваров, без сомнения. Он закадычный друг Скавра.

«Ещё толще», — сказал я. «Мне их дала вдова Луцилия. Взгляните». Я протянул ему записи, которые мне дала женщина. Он нахмурился и что-то пробормотал, продираясь сквозь многословие и корявый почерк.

«Азиатский стиль. Терпеть его не могу. Что ж, сама речь, возможно, и была бы убедительной, но этот список имён будет бесценен. Я вижу здесь нашего друга Гипсея. Я никогда не знал, что у него был кирпичный завод, но это не должно меня удивлять. Много ли сенаторов в наши дни прилично зарабатывают на урожае и аренде?»

Я вздохнул. «Увы, слишком мало. Гипсея защищает его банда, но мы можем его поймать. Он отстранён от должности, и его наёмники бросят его, когда мы надавим. Остальные имена — в основном строители, государственные подрядчики и так далее, люди низшего ранга, с которыми легко справиться».

«Твой друг Милон будет рад, — заметил Катон. — Его имени не только нет в списке, но и Гипсей — его соперник на консульство в следующем году».

Я посмотрел вверх. «Боюсь, их обоих ждёт разочарование».

«Что?» Он бросил на меня подозрительный взгляд. «Что ты имеешь в виду? Ты что-то знаешь?»

«Скажем так, у меня есть предчувствие относительно того, кто станет консулом в следующем году».

«Вы, Метеллы, думаете, что вы тайные хозяева Рима», — прорычал он.

«Давайте приступим к делу», — сказал я. «Солнце уже взошло. Если мы поторопимся, то сможем представить дело Сенату уже сегодня вечером. Будет шум, но при таком наводнении люди будут в ужасе от реакции населения, когда выяснится, что ущерб был бы незначительным, если бы не халатность сенаторов».

«Они будут в настроении бросить некоторых своих коллег на растерзание волкам», — согласился он.

«Там будут все трибуны. Я хочу, чтобы ты поговорил с ними. Заставь их созвать заседание Плебейского собрания. Я хочу, чтобы ты обратился к собранию с речью и убедил их проголосовать за предоставление мне полномочий направлять все необходимые мне трудовые ресурсы, ресурсы и деньги на тщательную очистку каждого дюйма дренажной системы. И я хочу, чтобы это было оплачено из государственной казны. И я хочу, чтобы была назначена постоянная комиссия для ликвидации последствий стихийных бедствий, с ресурсами для предоставления временного жилья и продовольственных пайков для перемещенных лиц». Внезапно в моей голове закружились идеи. «Эту работу можно было бы поручить одному из жреческих коллегий или братств. Политики и магистраты приходят и уходят ежегодно, но священство остается навечно».

«Я сделаю это». Он смотрел на меня с выражением, которого я никак не ожидал увидеть на его лице: с уважением. «Деций Цецилий, тебе предстоит самое насыщенное эдилство за всю историю, если ты сможешь его пережить». Он развернулся и зашагал прочь, отдавая приказы своим последователям, словно генерал, готовящийся к битве. В каком-то смысле именно этим он и занимался.

Несколько минут остальные эдилы столпились вокруг меня, желая узнать, что происходит. Внезапно и неожиданно мне показалось, что они ждут от меня руководства. Я не упустил возможности. Я выхватил у писца листок папируса и набросал грубую карту моего любимого, прекрасного, ужасного старого Города. Я разделил её на части, раздав каждому эдилу по одной для распределения между его помощниками. Я увидел Ацилия, стоящего рядом со своими людьми, и приказал ему предоставить подробный отчёт о состоянии каждой клоаки, притока и водосточной трубы в Городе и подготовить его к полудню.

Государственный вольноотпущенник улыбнулся и жестом указал на одного из своих рабов. Тот достал из сумки толстый свиток, который Ацилий протянул мне. «Как ты думаешь, чем я занимался последние два года?»

«Видите?» – воскликнул я громко, как Катон. – «Кто-то здесь выполнил свой долг! Приказываю вам всем пойти и сделать то же самое! Встретьтесь со мной на террасе перед храмом Юпитера за час до заката и приготовьте свои доклады!»

«Сейчас же, эдил!» — хором закричали они, торопясь сделать что-нибудь полезное, вместо того чтобы бесконечно беспокоиться об актерах, гонках на колесницах и публичных пирах.

Я постоял немного, наслаждаясь моментом. Я чувствовал себя лучше, чем генерал, во главе шести победоносных легионов, сражающихся с варварами.

Через несколько минут прибыл Гермес, пыхтя и вспотевший, как бегун на Олимпийских играх.

«Мы его упаковали», — пропыхтел он, переводя дух. «Старик Беррус везёт его в загородное поместье, говорит, что проследит, чтобы его спрятали, и никто его не увидит».

Он сел, и пока он переводил дыхание, я рассказал ему о происхождении статуи. «Это была мера предосторожности, которую предусмотрел Скор», — сказал я. «Он хотел выставить меня мошенником, обвиняющим другого. Это тоже могло сработать».

«Скажи мне вот что», — сказал Гермес. «Зачем они убили Фолиуса и его жену? Они же все были заодно, не так ли? Жили в чужих сундуках, торговали хламом, и все они обогащали друг друга — кто напал на Фолиуса и почему? С этого всё и началось, как нам кажется, с того, как рухнула эта инсула , и мы нашли их двоих под ней. У них всё было так хорошо. Как же они поссорились?»

Рабы храма, не дожидаясь моего приглашения, принесли завтрак. Они разложили на столе хлеб, мёд, нарезанные фрукты и разбавленное вино. Я сел и жестом пригласил Гермеса сесть рядом со мной.

«Это очень тонкий вопрос». Каким-то образом я понял, что сейчас самое время затронуть самую деликатную тему, которая лежала между нами. «Гермес, однажды, совсем скоро, я дарую тебе свободу. Вместо господина и раба мы будем покровителем и клиентом. У тебя будут все права и привилегии гражданина, за исключением права занимать государственную должность».

Он скрыл своё изумление, отпив вина и намазав лепёшку мёдом. «Я всегда ждал этого, когда-нибудь».

«В последние несколько дней вы меня очень порадовали. Я намерен держать вас рядом с собой и в последующие годы, когда буду занимать свой пост. Если вы оправдаете все свои последние ожидания, то можете рассчитывать стать одним из великих людей Республики».

Вот теперь он был по-настоящему смущён. «Я никогда... то есть, я...»

«Ты знаешь Тирона, который когда-то был рабом Цицерона, а теперь стал вольноотпущенником. Сенаторы и иностранные короли ухаживают за ним. Это мог бы быть и ты. В любом случае, я говорю тебе это в качестве предостережения. Продолжай в том же духе, но веди себя благоразумно. Слишком много людей используют своё рабское происхождение как оправдание своей никчёмности. Смотри, слушай, думай и действуй мудро. Тебя может ждать блестящее будущее».

Я пристально смотрел на него. Он сглотнул, повозился с чашкой, но ничего не сказал. Я удовлетворённо кивнул. «Ты молчишь. Ещё один хороший знак. Хорошо, мы пока не будем об этом говорить, но я хочу, чтобы ты это крепко запомнил».

«Я вряд ли это забуду», — сказал он.

«Ты спрашивал о Фолии и его жене. Мы, возможно, никогда не узнаем этого наверняка, но я думал об этом. Помнишь, как я учил тебя предвидеть врага, стараясь думать как он?» Гермес кивнул. «Это работает и в подобных расследованиях. Я поймал себя на мысли: предположим, я преступный заговорщик и нашёл полезное орудие, скажем, человека из Бовилл, возможно, соседа с огромными амбициями и без всяких угрызений совести, чью карьеру я мог бы продвинуть к своей огромной выгоде? И предположим далее, что я привёз этого беспринципного человека в Рим и устроил его в одно из моих прибыльных предприятий? Затем предположим, что после взаимовыгодного партнёрства этот человек оказался безумцем, убийцей, способным не только опозорить меня, но и разрушить всё наше прекрасное дело?»

«Ты бы хотел от него избавиться, — сказал Гермес. — Ты имеешь в виду привычку Фолиев пытать и убивать рабов? Для аристократов это, может, и дороговато, но зато законно».