«Я принимал друзей из Александрийского музея. Они приехали в Рим с визитом и остановились в египетском посольстве. Уверен, если бы там были какие-нибудь видные римляне, я бы указал на них своим коллегам».

«Ну вот и всё. Андромеда, опиши, пожалуйста, Галатею».

«Красивая девушка, но, впрочем, все мои такие. Лет шестнадцати, тёмные волосы, карие глаза. Она приехала всего пару дней назад. Она не из Рима, но и не издалека, судя по акценту. Девушка из маленького городка. У меня таких много».

«Были ли в то время еще какие-нибудь исчезновения?»

«Что ты имеешь в виду?» — спросила Андромеда.

«Был ли здесь в ту ночь еще кто-нибудь из ваших сотрудников, кого вы больше никогда не видели?»

Она посмотрела на Асклепиода. «К чему клонит твой друг?»

Он счастливо улыбнулся. «Просто потерпите его. Часто со временем всё становится понятно. Как и Сократ, он доходит до истины, задавая вопросы, а не делая заявления».

«Как хочешь. Кстати, я вспомнил, что примерно в то время, когда я сражался с Галатеей, я нанял одного вышибалу. Он сказал, что его зовут Антей, что он с юга и приехал в Рим, чтобы сражаться на Больших играх. Он был огромным, как и большинство из них, и носил густую бороду, что редко встречается у горожан».

«И он тоже исчез после убийства?»

«Точно. Это всегда подработка для похоронщиков. Я заметил его отсутствие только потому, что он не пришёл забрать несколько ночных заработков. Хотя я никогда не связывал это с убийством. Эти ребята обычно днём работают хулиганами у главарей банд, поэтому они довольно часто оказываются мёртвыми или лежат с ранами, и я не обращаю на это особого внимания».

К этому времени мы уже были у входа во двор туннеля. «Андромеда, ты оказала мне большую помощь в этом деле, и я надеюсь увидеть тебя ещё не раз».

Она обворожительно улыбнулась, что у неё получалось хорошо, ведь она зарабатывала этим на жизнь. «Эдил, в Лабиринте вам всегда будут рады, будь вы на службе или нет».

Она ушла, и Асклепиод уже собирался уходить, но я положил руку ему на плечо. «Ещё минутку, друг мой».

«Конечно, столько, сколько пожелаете».

Мы пошли по туннелю, Гермес следовал за нами. «Есть пара вещей, которые, как мне показалось, нашей хозяйке ни к чему. Она упомянула, что Луцилий пробормотал что-то непонятное. Ты можешь что-нибудь разобрать?»

«Не могу сказать точно. Казалось, он был в бреду, который часто предшествует смерти, и говорил не лучшим голосом. Мне показалось, что он говорил: «Грязная собака, грязная собака». Зубы его были крепко стиснуты, но это было ясно».

«Вы уверены, что он использовал мужской род?» — спросила я, думая, что мужчина мог назвать коварную шлюху стервой.

«Да, слово было мужского рода».

«И рана, которую вы описываете: кинжал не только пробил тяжёлую шерстяную тогу и один-два слоя одежды под ней, но и протащил его на несколько дюймов вверх. Для этого нужен сильный мужчина».

«Да, я так и думаю», — согласился он, кивнув.

«И тебе не пришло в голову указать на это сразу?» — спросил я раздражённо. «Шлюха может легко убить мужчину, но сначала она разденет его, расслабит и ничего не подозревает. Потом она может воткнуть ему маленький ножик в яремную вену или воткнуть стилет в сердце, и он умрёт практически незаметно!»

«Да, это логично. Но, мой старый друг, меня вызвали оказать этому человеку всю возможную помощь, которая была весьма незначительной. Меня так и не допросил следователь». Это, по мнению Асклепиода, решило всё.

Я вздохнул. Иногда я задавался вопросом, единственный ли я человек в мире, кто рассуждает так же. «И вы молодец, хоть и с некоторым опозданием. Спасибо. Спасибо».

«Всегда рад помочь Сенату и народу», — заверил он меня и отправился к своему спутнику на ночь, вероятно, к какому-нибудь размалеванному красавчику. В конце концов, он был греком.

«Надеюсь, ты всё это время держала ухо востро», — сказала я Гермесу. Он как раз покупал у торговца связку маленьких фонариков.

«Да, хотя эти танцовщицы напрягали мне глаза». Он зажёг факел от настенного светильника и пошёл впереди меня к мосту. «Шлюха Галатея, похоже, была той бедной, избитой девчонкой, которую мы видели на острове » .

«Я тоже так подумала. Андромеда сказала, что её акцент похож на местный, но не на римский. Бовиллы находятся всего в тридцати милях от Аппиевой дороги. Люди там говорят почти как римляне. А вышибала, Антей…»

«Большой раб. Он прятался за дверью. Там было много места, и не было окна в стене со стороны двора, через которое кто-то мог бы увидеть, что происходит внутри».

«Я хорошо тебя обучил, Гермес!» — похвалил я его. Иногда мальчишка почти стоил того, что ел, пил и крал. «На Луцилия, должно быть, напали и закололи ножом, как только захлопнулась дверь. Потом, спустя какое-то время, большой раб и девушка по отдельности покинули комнату. При таком количестве приходящих и уходящих в таком месте, кто бы это заметил?»

«Вот почему они отправились туда работать за несколько дней до убийства!» — воскликнул Гермес, разгорячившись. «Им нужно было пробыть там достаточно долго, чтобы никто их не заметил, и выбрать подходящую комнату для этого. Они остановились на одном из вариантов — на верхнем этаже, где за дверью было много места, а в передней стене не было окна! Здоровяк поднялся туда раньше; так что если кто-то постучал, он крикнул бы, что комната занята».

«Ты учишься мыслить как преступник, Гермес, но, полагаю, это даётся тебе от природы. Теперь я задаюсь вопросом, кем мог быть этот человек в плаще с капюшоном и почему Луцилий поднялся в ту комнату с Галатеей».

«Человек в капюшоне, вероятно, был Фолием», — сказал Гермес. «Девушка и здоровенный раб были его собственностью. А что касается подъема наверх с Галатеей, я знаю, почему я бы пошел туда с ней».

«Без сомнения. Но не стоит всегда хвататься за самый простой ответ. В этом слишком много людей замешано».

«И что же тогда?»

«Я думал о предсмертных словах Луцилия». Впереди я видел факелы, горящие вдоль парапетов Сублицианского моста. Под ними люди всё ещё наблюдали за зловещим подъёмом воды в реке.

«Ты имеешь в виду „грязную собаку“? О, теперь я понимаю, что ты имеешь в виду».

Мальчику ещё многому предстояло научиться. Ему только что пришло в голову то же, что и мне в тот момент, когда Асклепиод произнес эти слова. Греческий врач, чей слух к латыни был не так совершенен, как ему хотелось думать, неправильно расслышал сдавленные, предсмертные слова Луцилия.

Он не говорил «канис» . Он говорил «Канинус».

11

«Подожди», — сказал я, когда Гермес собирался ступить на мост.

Он обернулся. «Что?»

«Идите вверх по реке. Мы переправимся по мосту Сестиан».

«Мы едем на Остров?»

«Ну, я думаю, мы могли бы вместо этого прыгнуть в реку, но обычно, если пересекаешь Сестиан, то оказываешься на острове». Долгий, полный головоломок и утомления день довел меня до уровня второсортного сарказма.

«Как скажешь». Он повернул налево и пошёл впереди меня по набережной, которая на этом берегу реки была значительно выше уровня воды. Как и сказал мне Огульниус, здесь, на внутренней стороне излучины реки, течение было гораздо медленнее и менее разрушительным, чем на противоположном берегу. Не знаю, почему так происходит, но, возможно, это похоже на то, как ступица колесницы вращается довольно медленно, в то время как обод, оставаясь частью того же колеса, вращается яростно. Я решил, что когда-нибудь задам этот вопрос философу.

Как бы то ни было, вода под нами текла почти спокойно, в то время как в центре ручья бурлила. Свет луны и факелов на мостах освещал обилие мусора, оставшегося после разлива выше по течению. Взрослых деревьев я не видел, но было довольно много кустарника и, похоже, утонувших животных. Однажды мы увидели соломенную хижину, похожую на пастушью, проплывающую дном вверх, словно какая-то странная лодка.

Можно было бы ожидать, что подобное зрелище будет сопровождаться большим шумом, но это было не так. Отец Тибер трудился над своей таинственной целью довольно тихо. Раздавалось тихое, приятное журчание воды у оконечностей волнорезов, защищавших верхние стороны мостов, и изредка раздавался скрежет, когда плывущее бревно ударялось о мост или насыпь; в остальном же было почти так же тихо, как в обычную ночь.

Расстояние между мостами Сублиция и Эмилия нам потребовалось всего несколько минут, всё время проходя мимо туристов и рыбаков, которые всё ещё тащили свои лодки в безопасное место. Обычно большинство населения ложилось спать сразу же с наступлением темноты, но не в эту ночь.

За Эмилианом река резко поворачивала влево, на запад. Здесь два рукава Тибра, разделившись вокруг острова, снова соединялись. До моста Цестия, который соединял остров с западным берегом, а новый мост Фабрициана соединял его с восточным, было идти несколько дольше. Этот участок был более пустынным, слева от нас были небольшие, но открытые поля, поскольку эта территория ещё не была освоена. Крестьяне всё ещё разводили там огороды.

Остров, посвящённый Богу Исцеления, словно огромный корабль плыл посреди потока, и это не просто причудливое сравнение. Гигантские подпорные стены и волнорезы по краям его эллиптической длины были построены в форме галеры, нос которой был обращён против течения. Когда Тибр пенился, обрушиваясь на его огромный мраморный таран, создавалось невероятное впечатление, будто он стремительно удаляется от нас.

Это жуткое зрелище, казалось, вселило в Гермеса суеверный страх. «Может, нам пойти туда?»

«Это всего лишь иллюзия», – заверил я его, сам немного смутившись. «Этот остров никуда не денется. Он был на этом самом месте до появления Ромула, конечно, без всей этой причудливой каменной кладки. Если бы он действительно двигался, то тянул бы мосты, не так ли?» Я хлопнул по парапету, почти чтобы успокоить себя, как и его. «Видишь? Абсолютно прочный. Ну же».

«Я не думал, что оно вообще движется», — пробормотал он себе под нос.

Поднимаясь по ступеням храма, я любовался огнём, пылающим в новых бронзовых жаровнях перед входом. По яркости пламени и тонкому дыму я понял, что там топится высококачественная древесина. Когда мы проходили мимо, пожилой раб бросил в одну из жаровен расколотое полено, отчего в небо взметнулся столб сверкающих искр.

Внутри храма статуя доброго бога Эскулапа стояла на страже над небольшой толпой страдальцев. Большинство из них лежали на тюфяках, разостланных на полу, хотя некоторые богатые пациенты приносили с собой настоящие кровати, и за ними ухаживали рабы. Другие, не в силах заснуть, сидели на одеялах, сгорбившись от ужасного страдания. Все эти несчастные ложились спать перед богом в надежде, что он пошлёт им сны, указывающие на исцеление от недугов. От жрецов ожидалось мастерское толкование этих снов.

Я застал верховного жреца Гавия, совещающегося с другими перед статуей. Все были в полных облачениях, словно для ночной церемонии. Эскулап был богом, связанным как с верхним миром через своего отца, Аполлона, так и с нижним – через своего змея-покровителя, поэтому ему оказывали и дневные, и ночные службы, и ему приносили в жертву как белых, так и чёрных животных, обычно петухов. По всем стенам развешаны были, как правило, глиняные, муляжи рук, ног, глаз и различных других частей тела и органов. Их посвящали богу в благодарность за исцеление изображённых частей тела. Раз в несколько лет весь этот хлам приходилось вывозить, а подношения бросать в специальную освящённую яму.

«Эдил!» — сказал Гавий, увидев меня. «Мы не ожидали увидеть тебя здесь в такой час». Это был очень почтенный старик, чья малоизвестная, но патрицианская семья поставляла жрецов для храма с самого его основания. Ещё до прибытия Эскулапа в Италию они были жрецами древнего бога-врачевателя. «Мы как раз совещались о том, какие меры предпринять, если река поднимется настолько, что затопит весь остров».

«Такое уже случалось?» — спросил я его.

«Нет, но кто мы такие, чтобы говорить отцу Тиберу, как высоко он может подняться?»

«Это совершенно верно».

Он печально покачал головой. «Многие из нас чувствуют, что боги давно пора наказать нас, ведь в Городе столько святотатства и нечистоты. И какой бог ближе к Риму, чем Тиберин? Он был ещё древним, когда Ромул возвёл здесь первые стены. У других богов много поклонников по всей Италии и по всему миру. Отец Тибр — наш единственный».

«Очень уместное замечание», — сказал я. «Вообще-то, я здесь, чтобы поговорить с рабом-жрецом Гармодием. Не могли бы вы вызвать его?»

«С радостью». Он подозвал прислужника и что-то прошептал ему на ухо. Мальчик помчался прочь, бесшумно, босиком. «Могу ли я узнать, в чём дело?»

«Я оставил здесь раба на его попечение. Этот человек выжил после обрушения инсулы три ночи назад».

«О, да, я слышал об этом. Несчастный умер, и его увезли, насколько я знаю».

«Именно. Мне нужно знать некоторые обстоятельства его смерти».

Похоже, нам пришлось немного подождать, и в моей голове начали всплывать слова почтенного старого жреца: «Почтенный Гавиус, минуту назад вы говорили о ритуальном осквернении Города».

«О, да, очень серьёзный вопрос».

«Я согласен и считаю, что с этим нужно что-то делать. Если бы я обратился в Сенат с предложением о создании специального суда для преследования виновных в этом ужасном положении дел, вы, другие первосвященники и аминцы , были бы готовы меня поддержать?»

«Я думаю, это великолепная идея. Сейчас Верховный Понтифик находится далеко от Рима...»

«Думаю, Юлий Цезарь, мой дядя по браку, — добавил он для пущего эффекта, — одобрит. Я пошлю к нему гонца с первыми лучами солнца».

«Тогда, как только позволит состояние Города, я созову собрание жрецов для обсуждения этого вопроса. В любом случае, после катастрофы принято созывать такое собрание, поскольку мы должны знать, чем прогневили богов».

«Почтенный Гавий, в моем отчете будет подробно описано, как именно мы оскорбили отца Тибра».