Женщина подозвала служанку: «Фисба, принеси вина и…»

«Нет», — сказал я, подняв руку. «С моей стороны было бы преступлением навязывать вам товары прямо сейчас».

Она кивнула. «Это очень мило. Чем я могу вам помочь?»

Я достал маленький свиток и протянул ей. «Прочитай это».

Она взяла его и побледнела, увидев почерк своего покойного мужа. Она прочитала его и положила на стол.

«Я помню это расследование. Оно было одним из многих, проведённых им в тот год. Он много раз говорил мне, что театр Эмилия Скавра представляет собой наибольшую угрозу общественной безопасности со времён поджигателей Катилины, и что Скавр — вор, замышляющий массовые убийства».

«А как насчёт приложенных цензором комментариев? Был ли ваш муж политическим противником Скавра и Помпея?»

«Он был врагом любого, кто открыто ставил под угрозу общественное благо ради личной выгоды, и Скавр, безусловно, имел на это право. Я понимаю, что у сардинцев тоже есть основания так думать. Что касается Помпея, то это замечание бессмысленно. Он обычно голосовал в Сенате на стороне Помпея».

«Упоминал ли он о каких-либо конкретных угрозах со стороны строителей или торговцев стройматериалами?»

Её прекрасные глаза потемнели. «Их было много. Всё шло по обычному сценарию: сначала оправдания, затем предложения взяток, затем завуалированные угрозы, затем открытые угрозы насилия. Мой муж был гордым человеком. Все предполагали, что он ухватится за любую возможность обогатиться, раз уж его должность так дорого обходилась».

«Тебе не обязательно мне об этом рассказывать».

«Полагаю, что нет. В любом случае, он предвидел годы нищеты, но не стал бы принимать коррупционных предложений. Он даже пытался выдвинуть обвинения против тех, кто пытался его подкупить».

«Это нелегко сделать, — сказал я ей. — Из всех знакомых мне магистратов только Катону удавалось выдвигать подобные обвинения».

Она печально кивнула. «Так мы и обнаружили. В любом случае, он возненавидел цензоров, консулов и своих коллег-эдилов. Он решил обратиться прямо в плебейское собрание. Он был уверен, что по крайней мере двое или трое трибунов будут готовы потребовать реформаторского законодательства и создания специальных судов для преследования строителей».

«Значит, он верил этим демагогам больше, чем я», — сказал я. «Что случилось?»

«У него не было возможности. Накануне выступления перед Коллегией трибунов в цирке Фламиния его убили». Она произнесла это с сухими глазами, как и подобает римской знатной женщине, но жизнь, проведённая с людьми моего сословия, научила меня мельчайшим жестам тела и лица, тону и интонациям речи, которые помогают нам выразить те чувства, которые мы считаем неподобающими проявлять перед посторонними. Эта женщина всё ещё горевала по мужу и злилась на его убийцу.

«И», — начал я, раздумывая, как бы это поделикатнее выразить, — «не могли бы вы рассказать мне, как он стал...»

«Убит в борделе?» — прямо сказала она. «Как вам, без сомнения, известно, регулирование этих заведений находится в ведении плебейских эдилов».

«Люди никогда не забывают напомнить мне об этом факте», — признал я.

Она выдавила из себя ещё одну, ещё более слабую улыбку. «Авл жаловался на то же самое. Что ж, это не имело никакого отношения к его обязанностям. Он всё равно только что ушёл с должности и надеялся, что новый набор трибунов поддержит его дело, прежде чем подкуп успеет укорениться».

Я сочувственно фыркнул. Мне было трудно поверить, что этот человек, столько лет занимавшийся политикой, не понимает, что большинство чиновников получают самые большие взятки ещё до вступления в должность. Несомненно, он приукрашивал ситуацию ради жены. К тому времени он, должно быть, уже совсем пал духом.

«В любом случае, – продолжала она, – в тот вечер, когда он готовился к выступлению перед трибунатом, прибыл гонец. Мой муж принял его и вскоре сказал мне, что ему нужно выйти и переговорить с человеком, который должен представить ему важные доказательства, убедительные для его дела. Я настоятельно просила его взять с собой рабов для эскорта, потому что скоро стемнеет. Он сказал, что наймёт факелоносца, чтобы проводить его домой; в любом случае, возможно, он вернётся уже на рассвете. Это был последний раз, когда я его видела».

«Он сказал вам, кто этот человек?»

«Нет, только то, что это важно, и дело не терпит отлагательств».

Это было неприятно, но я понимал, как мне невероятно повезло узнать от неё так много. Большинство римских чиновников совершенно ничего не рассказывали своим жёнам о своих делах. Обычно это объяснялось тем, что женщине не подобает интересоваться подобными вещами, что воспитание детей и ведение домашнего хозяйства – её единственные заботы. Правда в том, что они редко доверяли своим жёнам, и не без оснований. Одна из причин огромного успеха Цезаря заключалась в том, что он постоянно заводил романы с жёнами своих соперников и всегда мог предвидеть козни их мужей и действовать превентивно.

«И что это было за заведение, в котором его нашли?»

Она опустила веки в знак отвращения. «Это называется Лабиринт».

Я не успел вовремя остановиться. «Его нашли в том месте?»

Она выглядела очень расстроенной. «Мне дали понять, что это довольно печально известно».

«Едва ли это можно назвать словом», — пробормотал я, пытаясь вернуть себе самообладание. Я поспешно спросил: «Он случайно не оставил дома речь, которую готовил для трибунов?»

«Только несколько страниц заметок. Он имел обыкновение организовывать свои мысли таким образом, затем произносить речь, а затем вместе с секретарём записывать её и публиковать».

Это было стандартной практикой среди римских юристов того времени. Цицерон превратил её в небольшую литературную форму. Вместо того чтобы выступать по подготовленному тексту (а среди юристов старой школы были юристы, считавшие неуместным даже использование записей), оратор произносил речь по черновым записям, корректировал её, оценивая реакцию аудитории, а затем публиковал её в исправленном и отшлифованном виде. Зачастую опубликованная версия заметно отличалась от самой речи.

«Могу ли я взглянуть на его записи?»

Она встала и подошла к столу, заваленному свитками. После недолгих поисков она развернула свиток и вынула из него несколько листов, засунутых в него для сохранности. Она протянула их мне. С первого взгляда я заметил несколько знакомых имён среди словесного лепета, подсказывающего, что он планировал произнести речь в ярком азиатском стиле, который тогда выходил из моды, но всё ещё практиковался. Это потребовало серьёзных усилий.

«Можно мне взять их с собой?» — спросил я её. «Я верну их как можно скорее. Я знаю, что вы хотите сохранить документы мужа для сыновей».

«У меня нет сыновей», — сказала она, вставая, когда эта беседа подошла к концу. «Если вы сможете привлечь его убийц к ответственности, можете сжечь всю его библиотеку на их погребальных кострах, мне всё равно».

Она проводила меня до двери сквозь толпу беженцев, и я поспешно удалился. Было уже почти темно, когда мы с Гермесом оказались на многолюдной улице.

«Домой?» — спросил Гермес.

«Ещё нет». Он напустил на себя преувеличенно усталый вид, поэтому я сказал ему: «В следующий раз наш визит тебе понравится».

«Куда мы идем?»

«В публичный дом».

Его лицо расплылось в широкой улыбке. «Давно пора!»

10

Пришло время для очередного долгого перехода; и хотя время было позднее, а время года – унылое, оно вполне могло напоминать Сатурналии. Наступление на возвышенности шло вовсю, но паники не было. Римлянам нужно многое, чтобы ввергнуть их в панику, и простое наводнение не входило в число тех, что могли бы их сильно расстроить. Даже приближающийся враг лишь немного нервирует их. Большой пожар или землетрясение могут полностью лишить их присутствия духа, но мало что ещё. Время от времени они бунтуют, от злости. По крайней мере, раньше, до того, как Первый Гражданин сделал всё таким тихим.

Но на этот раз среди обездоленных жителей царила странная, почти праздничная атмосфера. Какие бы разрушения и разрушения ни предвещало это событие, оно нарушало привычный уклад жизни, а такой перерыв вызывает у большинства людей головокружение. Мужчины знали, что завтра им не придётся идти на работу, если она у них есть. Их жёны знали, что им не придётся долго тащиться к фонтану за водой, а затем нести тяжёлый кувшин по крутой лестнице острова . Дети знали, что утром им не придётся встречаться с учителем.

Возможно, им некуда будет возвращаться после этого, но это забота на будущее. Сейчас они занимались чем-то другим: встречались с друзьями и родственниками, которых давно не видели, возможно, проводили несколько дней в саду или на крыше с незнакомцами. Время коротали за азартными играми и рассказами. Возможно, мужчин привлекут в рабочие бригады, чтобы предотвращать разрушения или расчищать завалы. Это было бы чем-то новым в их в остальном скучной жизни.

Самое лучшее в наводнении было то, что, в отличие от пожара или землетрясения, оно убивало мало людей сразу. Было легко уйти с пути поднимающейся воды. Смертность наступала позже, от переохлаждения и болезней, и, я очень боялся, от зараженной воды. Эти засоренные, забитые стоки, теперь переполненные, разносили грязь по всему Городу. Любой, кто когда-либо выдерживал осаду, знает, что грязь и загрязнение порождают болезни. Это может быть потому, что, как верят некоторые, злые духи обитают в дурно пахнущих вещах, или потому, что нечистота гневит богов, или по какой-то причине, совершенно не связанной с сверхъестественным миром; но это неоспоримо. Хорошо, что эти люди наслаждаются жизнью , подумал я, потому что многие из них умрут в ближайшие недели и месяцы .

Толпа поредела, когда мы пересекали Форум. Как я уже упоминал, это место когда-то было болотистым, и я уже видел, как из уличных стоков пузырится мутная, коричневая вода, и как отвратительный запах наполнял это великолепное место. Я лениво подумал, что стало со старым Хароном и его лодкой. Несомненно, подумал я, у него было убежище. Должно быть, за долгие годы, прожитые под Городом, он пережил немало наводнений.

Бычий форум и окрестности Большого цирка заметно промокли, и я с радостью поднялся на насыпь и вышел на Сублицианский мост, который всё время паводка оставался значительно выше уровня воды. Мост был заполнен зеваками, наблюдавшими и с важным видом комментировавшими, как разыгрывается разгул отца Тибра.

В этой сцене было что-то нереальное, и дело было не только в нелепо праздничном настроении горожан. Я решил, что дело в сочетании поднимающейся реки, ясного неба и непривычного для этого времени года тепла. Мы всегда ассоциируем наводнения с проливными дождями. Трудно было поверить, что всё это – результат африканского ветра и таяния снегов в далёких горах.

«Если мы пересечем реку, — с опаской сказал Гермес, — мы можем не вернуться в Город в течение нескольких дней».

«Тем не менее, — заверил я его, — Лабиринт находится в Транстибре, и именно туда мы должны идти. Не волнуйся. Мост останется над водой. Если река перейдёт через искусственную насыпь, она успокоится в низинах. Местами она может быть глубокой, но течение будет слабым. Смотри». Я указал на насыпь, где мужчины уже тащили лодки и баржи, сколоченные из обрезков дерева. «Речные рыбаки и другие предприимчивые души уже готовятся заработать, переправляя людей через затопленные районы. Возможно, нам придётся добираться домой на лодке, но мы доберёмся».

Произнося эти ободряющие слова, я разглядывал огромный театр Эмилия Скавра, расположенный неподалеку от моста. Вода уже поднялась до уровня опор, которые мы видели утром, когда их устанавливали, и которые теперь казались такими давними. Мысль об этом времени заставила меня заурчать в животе, напомнив, что мы ничего не ели с тех пор, как зашли в таверну после посещения лесопилки Юстуса.

«Пойдем», — сказал я Гермесу, — «хватит осматриваться. У нас есть важное официальное дело».

«В борделе?» — спросил он.

«Как оказалось, да».

Территория за Тибром находилась за пределами городских стен и, следовательно, за пределами собственно Рима, но власть эдилов распространялась до первого милевого столба на каждой дороге, ведущей из Рима, а эти дороги выходили далеко в сельскохозяйственные угодья. По сравнению с огромными городами, такими как Александрия и Антиохия, Рим был довольно компактным, хотя и неприятно перенаселённым.

По дороге я рассказал Гермесу о том, что узнал в доме вдовы. «Чему ты улыбаешься?» — резко спросил я.

«Ну, сегодня утром я был прав! Театр действительно сделан из плохой древесины, и его построили те же люди, что и этот остров! »

«Возможно, это знание принесёт вам меньше удовлетворения. Теперь я зажат между двух жерновов. Мои Игры могут закончиться беспрецедентной катастрофой, или моя семья отречётся от меня. Трудно выбрать».

«Жаль, что мы не можем поджечь это место», — сказал он.

«На это можно было бы придумать уголовное наказание. Поджог — не только самое тяжкое преступление, подпадающее под юрисдикцию закона, но и это место вспыхнуло бы сильнее и жарче, чем Большой цирк. Половина города сгорела бы дотла».

«Я просто праздно размышлял», — сказал он, этот маленький пройдоха.

Относительно новый район за Тибром был оживлённым местом. На протяжении веков сменявшие друг друга цензоры и эдилы пытались изгнать из города элементы, которые считались паразитическими или развращающими. Это были актёры и гладиаторы, проститутки, шарлатаны, гадалки и служители иностранных культов – словом, все самые интересные и занимательные люди.

Результатом этих усилий по очищению стало превращение Затибра в самый развратный район Рима, где были сосредоточены увеселительные заведения. Именно здесь жило или, по крайней мере, останавливалось большинство речников, когда они приезжали в Рим. Здесь не было той концентрации богатства, власти и политики, которая царила вокруг Форума, и не было крупных храмов или других священных мест, но жители, похоже, не скучали по этим местам. Здесь было не так многолюдно, но и более оживлённо.