«И ногти у неё на ногах не мраморные. Алебастровые, вставленные в пазы». Она встала. «Если я не ошибаюсь, это оригинальная «Афродита, застёгивающая сандалию » работы Аристобула Второго. Насколько я помню, её заказал один из монархов династии Селевкидов, Антиох Эпифан или кто-то из них».

«Как он здесь оказался?» — спросил я. Я не собирался так легко принимать её оценку. Фауста любила хвастаться и делать вид, что её познания в культуре всеобъемлющи. Она могла всё это выдумать на ходу.

Учитывая, в какой части света он находился, он мог достаться старому Митридату, а Лукулл вернулся домой с большей частью своего имущества. Но Восток долгие годы был нашим главным источником греческого искусства с тех пор, как мы завоевали саму Грецию. Габиний мог разграбить его или Помпей. Он не мог быть одним из приобретений моего отца; он бы оставил его себе. Но его мог отнять один из наших наместников или дать в качестве взятки проконсулу. Кто знает? Возможно, его купил в качестве инвестиции какой-нибудь странствующий торговец. Простая коммерческая сделка – последнее, что пришло бы в голову дочери Суллы.

«Я должна сообщить Аурелии, — сказала Джулия. — Она, вероятно, сможет это объяснить».

Фауста окинула меня взглядом, полным тысячелетнего патрицианского цинизма. «О, не знаю. Эдил может приобрести любое количество таких безделушек».

Я пропустил это оскорбление мимо ушей, потому что оно вызвало дрожь в глубине души, и я не хотел, чтобы моя неприязнь к этой женщине отвлекала меня. Они с Джулией были близкими друзьями, несмотря на презрение Фаусты ко мне. Но, с другой стороны, Джулия терпеть не могла Майло, моего давнего друга. Всё сложилось удачно.

«Но куда мы это положим?» — спросила Джулия, выпрямляясь и стряхивая с рук несколько листьев.

«Не сдвигайте его ни на дюйм, пока не рассмотрите при разных источниках света», — посоветовала Фауста. «Затем поместите его туда, где на него будет падать наиболее благоприятный свет, но убедитесь, что он находится под навесом, чтобы не испортить внешний вид. Столь изысканная вещь никогда не предназначалась для экспонирования на открытом воздухе». Это было совершенно логично.

«Думаю, ему вообще не место в этом доме», — сказала Джулия. «Надо отвезти его в загородное поместье близ Фиден и построить для него небольшой храм, круглый в итальянском стиле, с стройными ионическими колоннами и кругом тополей». Она повернулась ко мне. «Если мы сделаем это этим летом, то к тому времени, как ты унаследуешь поместье, тополя уже подрастут».

«Звучит заманчиво», — сказал я. «Я поговорю об этом со стариком; уверен, он не будет возражать». Но у меня уже были сомнения насчёт этого прекрасного произведения искусства с его тёмным прошлым. Я совсем не был уверен, что оно было прислано мне в знак дружбы.

Я вернулся в кабинет, и в моём и без того перегруженном разуме закипали новые подозрения. Я знал людей, которые позволяли подозрениям настолько отвлечься, видя повсюду заговоры и интриги, что теряли способность действовать. Впервые в жизни я почувствовал, что приближаюсь к этой стадии паралича. Чтобы успокоиться, я поднял брошенный свиток и внимательно его изучил.

Он был написан неуклюжим почерком чиновника, который явно выполнил эту задачу сам, а не поручил её секретарю. Молодых римлян, предназначенных для общественной жизни, обучают публичным выступлениям, а не изящному письму. Мы обычно доверяем это профессионалам. Тем не менее, мне удалось разобраться в корявом тексте и неловких формулировках доклада.

Письмо было адресовано цензорам Ватии Исаврику и Мессале Нигеру от плебейского эдила Авла Луцилия, человека совершенно неизвестного мне. Речь шла о состоянии театра Эмилия Скавра. В скупой, бескомпромиссной прозе в нём излагались результаты его расследования: «Почти новый театр, под беспрецедентным убранством, был построен целиком из дерева, которое было зелёным, гнилым, изъеденным термитами или по какой-либо другой причине непригодным для какого-либо строительства, не говоря уже о сооружении, в котором, рискуя жизнью, в праздничные дни будет сидеть значительная часть граждан».

В документе, весьма подробно для такого небольшого объёма, описывались кирпичи, использовавшиеся в качестве фундамента со стороны театра, обращенной к берегу. Они были сделаны из плохой глины, плохо обожжённой и легко крошились в руках даже сильного мужчины. Он прорыл шахты в нескольких местах и не обнаружил под ними ничего, кроме речного ила. Весь вес театра приходился либо на ещё более некачественный кирпич, либо, что ещё хуже, на пропитанные водой балки, которые разрушались с каждым днём.

Луцилий заключил, что удивительно, что сооружение пережило Игры, устроенные Скавром в год его постройки; и он перечислил имена тех, кого знал как злоумышленников, причастных к этому делу, с рекомендацией передать результаты расследования городскому претору для судебного преследования. Среди них были: Марк Эмилий Скавр, строитель; Луций Фолий, торговец строительными материалами; и – тут у меня сжался желудок, а волосы на затылке встали дыбом, явление крайне дезориентирующее – Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика, владелец лесного склада и кирпичного завода, откуда были изготовлены почти все несущие элементы театра.

Внизу свитка была приложена записка, написанная другой рукой: «От М. Валерия Мессалы Нигера. Цензор городскому претору. Этот человек — известный политический враг Скавра и Помпея. Мы можем спокойно проигнорировать эту гнусную тираду».

Я отложил свиток и закрыл лицо ладонями. Мой мир рушился. Мои давно запланированные Игры должны были пройти в здании, которое стало смертельной ловушкой для зрителей. Если бы я раскрыл это дело, что было моей прямой обязанностью, я бы навлёк на свою семью ужасный позор как раз в тот момент, когда они пытались найти политический компромисс, способный спасти Город от хаоса, а Империю – от гражданской войны.

Это многое объясняло, особенно внезапную перемену в решении Сципиона преследовать недобросовестных строителей и яростное возражение моей семьи. Сципион был Цецилием Метеллом по усыновлению, но в знатных семьях усыновление было столь же незыблемым, как и кровное родство. Он носил это имя, и имя значило всё. Его усыновил великий Метелл Пий, верховный понтифик до Цезаря, человек, почитаемый за важнейшую из римских добродетелей – пиетас .

Когда начальник причала Огульний говорил о баржах Фолия, перевозящих строительные материалы из источников, расположенных ниже по реке, мне и в голову не пришло, что моя семья может быть в этом замешана, ведь у нас не было земли в том направлении. Я забыл, что Сципионы владели обширными землями между Римом и Остией.

Сетовать на этот неприятный поворот событий было бесполезно. Мне, как обычно, нужна была информация.

Юлия и Фауста всё ещё любовались статуей. Они полностью убрали ящик и обивку, и рабыни передвигали её, чтобы женщины могли рассмотреть, как на неё падает свет с разных сторон.

«Знает ли кто-нибудь из вас сенатора по имени Авл Луцилий? Он был плебейским эдилом пару лет назад, когда я ещё был в Галлии».

«Имя кажется мне знакомым», — сказала Джулия. Затем, обращаясь к Фаусте, спросила: «А разве не было какого-нибудь скандала?»

«Разве не всегда? Да, этот человек мёртв. Его убили в лупанарии у причалов, в одном из самых низких притонов, куда часто заглядывают баржники. Знаешь, я всегда хотел увидеть что-нибудь из таких мест. Деций, не мог бы ты это устроить? Насколько я понимаю, вы, эдилы, отвечаете за бордели».

«Он все еще был эдилом, когда его убили?» — спросил я, игнорируя остальное.

«Давай-ка подумаем», – размышляла она. – «Это было после начала года, насколько я помню, так что он, должно быть, только что покинул свой пост. Обычно, когда убивают чиновника, шумиха гораздо сильнее. Ходили слухи, что его обнаружили в детской кроватке с перерезанным горлом, а девочка погибла». Она приложила палец к подбородку. «По крайней мере, я предполагала, что это девочка. Теперь, когда я об этом думаю, это мог быть мальчик. Такие вещи становятся всё более популярными даже в светских кругах».

«У него осталась семья?» — спросил я.

«Зачем тебе знать о нем?» — потребовала ответа Джулия.

«Это может иметь какое-то значение для расследования, над которым я работаю», — сухо сказал я. Мне не хотелось, чтобы Фауста слишком много об этом думала. Она могла бы обсудить это позже с друзьями Майло, и тогда это разнесётся по всему Городу прежде, чем я буду готов.

«Его жена была сестрой Куриона, — сказала Фауста. — Дом, в котором они жили, принадлежал ей, и, насколько я знаю, она до сих пор там живёт и больше не выходит замуж. Это недалеко отсюда, на Эсквилине, напротив старого храма Геркулеса — того самого, где находится статуя младенца Геркулеса, душителя змей, работы Мирона».

Я понял, что она имела в виду. «Я вернусь позже», — сказал я Джулии.

«Подожди!» — крикнула она, догоняя меня в атриуме. «Куда ты идёшь? Ты же сам говорил, что на улицах теперь очень опасно».

«Так и есть, но мне нужно кое-кого допросить». Я начал обходить её, но её протянутая рука остановила меня.

«Не так быстро. Ты же чиновник, а не какой-нибудь мелкий хлюпик! Пришли одного из своих клиентов — для этого они и нужны. У тебя десятки способных людей, жаждущих заслужить твою благодарность, так используй их!»

«Некоторые вещи я должен сделать сам, дорогая. Не бойся, я в полной безопасности. Я возьму Гермеса с собой». Я пошёл в кабинет и спрятал оружие подальше от посторонних глаз.

«В полной безопасности?» — сказала она. «Поэтому ты носишь эту старую потрёпанную тогу?»

«Скоро стемнеет. Легко испортить хорошую тогу, спотыкаясь в темноте по грязным переулкам». Я поцеловал её и протиснулся мимо, крича Гермесу.

«Хотя бы некоторых из головорезов Фаусты забери с собой!» — крикнула она, но я уже был за дверью, а Гермес следовал за мной по пятам.

«Куда теперь?» — спросил он. Он нес палку оливкового дерева длиной в два фута, с бронзовыми наконечниками с обоих концов и полосами этого металла по всей длине. Это было совершенно законно, и он мог причинить ей ужасный вред.

«Мы собираемся навестить вдову», — сообщил я ему.

На улицах всё ещё царил хаос, и он не утихал по мере того, как мы поднимались по склону Эсквилина. На его верхних склонах стояло множество красивых домов, и повсюду сновали люди, спасающиеся от надвигающегося потопа, пытаясь найти богатых покровителей, готовых принять их, или удобные места в редких общественных садах.

Так случилось, что я знал брата вдовы, Куриона. Он был одним из самых скандальных представителей молодого дворянства, близким другом Антония и славился в обществе своим распутным образом жизни, огромными долгами и многочисленными любовными связями. Само собой разумеется, он был отличным собеседником, и я всегда находил его весьма приятным собеседником. Отец отрекся от него, и он проводил большую часть времени, выпрашивая еду и жилье у друзей, и не раз приставал ко мне. Любопытно, что он также был энергичным и деятельным сенатором и недавно стал сторонником Цезаря. Ходили слухи, что Цезарь погасил все долги Куриона.

Дом покойного Авла Луцилия найти было несложно. Он располагался прямо напротив обветшалого старого храма Геркулеса; его ворота были распахнуты настежь, а атриум и двор заполняла небольшая толпа. Похоже, множество клиентов или бедных родственников из нижних районов города навязывали вдове приют, где можно было бы переждать наводнение.

Я оставил Гермеса в атриуме и нашёл саму даму во дворе. Она распределяла места просителям и обсуждала их распределение со своим управляющим. Она делала это очень эффективно, и у меня сложилось впечатление, что она уже делала это раньше, много раз. Я подошёл к ней и подождал, пока она не взглянет в мою сторону.

«Имею ли я честь обратиться к вдове эдила Авла Луцилия?» — спросил я.

Стюард презрительно посмотрел на меня, уделив чрезмерное внимание моей потрёпанной тоге. «Представляю, какая это, должно быть, для вас честь», — сказал мужчина.

«Ну, Приам, не надо так», — мягко упрекнула женщина. «Это сенатор, и он похож на одного из друзей моего брата, так что не стоит быть с ним слишком строгими. Если ты ищешь сухое место, чтобы переждать ближайшие несколько дней, я, возможно, найду для тебя уголок под крышей, хотя кладовая уже переполнена».

«В высшей степени великодушно, и я благодарю вас», – сказал я, наслышавшись за свою никчемную жизнь и похуже. «Как ни странно, у меня есть крыша над головой. Я – плебейский эдил Деций Цецилий Метелл».

Её глаза расширились. Очень красивые. «Вы действующий чиновник? Я бы подумал, что вы в трауре, но вы выглядите так, будто побрились сегодня утром».

«Служба Сенату и народу довела меня до нищеты, — сказал я. — Простите, что беспокою вас в столь напряженное время. И, как ни странно, я друг вашего брата».

Её губы едва не расплылись в улыбке. «Ну, последнее не рекомендация. Какое дело может быть ко мне у эдила?»

«Я должен задать вам несколько вопросов о вашем покойном муже», — сказал я ей.

Улыбка погасла, не успев расцвести. «Официальный интерес после всего этого времени? Мне это кажется странным. Я определённо не мог добиться никаких действий или хотя бы интереса, когда его убили».

«Прошу прощения. Я был с легионами, когда это случилось. Недавно я расследовал серьёзные нарушения закона. Подозреваю, что Авл Луцилий расследовал то же самое, и именно это привело к его убийству».

«Приам, позаботься об этих людях. Мы можем принять не больше трёх-четырёх взрослых, а затем закроем ворота. Я буду в зелёной комнате, совещаться с эдилом Метеллом».

«Это очень великодушно с вашей стороны — предоставить убежище стольким вашим клиентам», — похвалил я ее, следуя за ней по многолюдному двору.

«Обязательства нельзя игнорировать, — сказала она, — а состояние города — позорное. Люди беспомощны, когда случается стихийное бедствие».

«Полностью согласен». Она провела меня в небольшую комнату, выкрашенную в бледно-зелёный цвет, стены которой украшали вьющиеся виноградные лозы, окрашенные в более тёмный оттенок того же цвета. Помимо двух стульев и небольшого столика между ними, там стояли письменный стол и большой настенный шкаф, в котором хранились десятки свитков.