Он одарил меня добродушно-циничной улыбкой. «Обычно они недолговечны. Часто ли такой изолятор простоит десять лет, прежде чем сгорит? И кто тогда заметит нарушения правил?»

«Каждого строителя в Риме следует высечь в цирке», — сказал я.

«Ну, это работа эдилов, не так ли?» Его намек был ясен: каждый из моих предшественников на этом посту был подкуплен, чтобы смотреть в другую сторону, когда возводились эти смертельные ловушки.

«Возможно, мне понадобится, чтобы ты дал показания в суде», — сказал я ему.

«Всегда к услугам Сената и народа», — сказал он с той удивительной, подобострастной скромностью, которую могут проявлять только крупные, грубые мужчины в общении с начальством.

"Ваше имя?"

«Марк Канин, сэр».

«И откуда вы получили свой контракт?»

«Цензор Валерий, сэр». Это был Марк Валерий Мессала Нигер, консул семь лет назад и всё ещё цензор за год до того, как я занял эту обременительную должность.

Я огляделся в поисках Гермеса, моего личного раба, который носил все мои письменные принадлежности и должен был стоять рядом, чтобы делать записи. Как обычно, его нигде не было видно. Я начал расхаживать по площадке, придумывая ему наказание.

В конце концов я нашёл его стоящим у одной из тележек с мусором, на этот раз нагруженной деревянными балками. Он развлекался древнеримским развлечением, вырезая своё имя на брёвнах. Каждая стена, памятник и дерево в Риме несут на себе эти благословения широкой грамотности. Граффито — единственный вид искусства, который мы не заимствовали у греков или этрусков.

«Совершенствуешь свои навыки писца, Гермес?» — спросил я.

Он сложил нож, засунул его за пояс туники и сделал вид, что не замечает моего зловещего тона. «Это свежее дерево», — сказал он, постукивая по недавно вырезанным буквам своего имени. Надо признать, он вырезал буквы довольно точно. Из прорезанных линий сочились капли сока.

«Вот как? Я всё думал, как может рухнуть здание, построенное из новых материалов, но потом узнал, что в строительном деле есть много грязных секретов».

«Нельзя строить из такой свежей древесины», — продолжил он.

«Правда?» По правде говоря, мой опыт строительства был только армейским: возведение мостов и осадных сооружений. Для этого использовали любой лес, который был под рукой, обычно рубя его на месте.

«Ему положено стареть и высыхать. Новое дерево быстро деформируется и сгниёт, не говоря уже о том, что из-за смолы оно будет раскаляться, как гончарная печь».

«Что ты говоришь? Кто-то будет в восторге, преследуя этих людей». Я не был таким уж тупым, просто был занят. Меня всё ещё терзали мысли о последствиях женитьбы дочери Метелла Сципиона на Помпее. Если между Цезарем и Помпеем произойдёт разрыв, семья может потребовать развода с Юлией. Что я тогда буду делать? Я заметил, что Гермес вырезал своё имя на всех брёвнах, сваленных в кучу на телеге.

«Я знал, что совершил ошибку, подарив тебе этот нож». Это был подарок на Сатурналии пару лет назад – прекрасный галльский клинок, искусно сложенный так, чтобы складываться в рукоять. Клинок был не длиннее мужской ладони, так что меня нельзя было обвинить в вооружении раба. «Полагаю, тебе доставляет некоторое удовлетворение мысль о том, что твоё имя будет увековечено на дне свалки».

Он улыбнулся. «Мне нужно где-то репетировать. Ты никогда не даёшь мне достаточно времени».

«Ты ни дня честно не работал в своей жизни, чертёнок». Гермес был в то время красивым, крепким молодым человеком, чуть за двадцать, загорелым и подтянутым после походов со мной в Галлию и почти ежедневных упражнений в лудусе в Риме. Он всегда был увлечён военным делом, и эта страсть к писательству была для него в новинку. Он обладал живым, острым умом, который удачно дополнял его многочисленные преступные наклонности. Дядя подарил его мне несколько лет назад, когда я обзавёлся собственным хозяйством. Он был римлянином по происхождению, несмотря на своё греческое рабское имя.

«Здесь еще тела!» — крикнул раб.

«Они добираются до кварталов богачей», — отметил Гермес.

«Тогда посмотрим, кто у нас есть». Я пошёл с ним к развалинам, которые начали напоминать яму, поскольку обломки крыши и верхних этажей уносило. Первый этаж обрушился в подвал. Как и в большинстве подобных домов, водопровод был только на первом этаже. Его перекрыли вскоре после падения здания, но воды хлынуло достаточно, чтобы в подвале остался слой толщиной в фут или два, и уже можно было видеть, как в нём плещутся обломки.

Рабы передавали тела рабочим наверху. Большинство, конечно, были рабами. В доме богатого человека рабов было гораздо больше, чем членов семьи. Трупы были в основном голыми или почти голыми, поскольку катастрофа произошла, когда все спали. Различить раба и бедного свободного человека, когда оба были голыми, бывает сложно, но отличить раба от богатого, в одежде или без, редко бывает сложно.

Гермес остановился у ряда тел, напоминавших домашних рабов: на них не было ни следов тяжелого труда, ни украшений, присущих богатым.

«Кто бы ни был хозяином, его не любили», — заметил Гермес.

«Я заметил». У многих рабынь на шее были заклёпаны ошейники беглецов. Я остановился у мёртвой девушки лет шестнадцати, не старше. Несмотря на то, что она была покрыта слоем гипсовой пыли, было ясно, что она была необыкновенно красива. На ней было одно из колец на шее. Повинуясь порыву, я подозвал пару общественных рабынь. «Переверните эту».

Крепкие мужчины наклонились, схватили её за плечи и лодыжки и перевернули лицом вниз. Спина, ягодицы и бёдра девушки были испещрены сетью глубоких, уродливых следов от хлыста. Это были не чьи-то игры с церемониальным хлыстом , который жалит, но не режет. Это были следы хлыста с бронзовыми когтями , нанесённые силой воли. Сотня ударов от одного такого хлыста может убить взрослого мужчину. Многие раны были настолько свежими, что кровоточили всего несколько часов назад, и эти раны лежали поверх старых, частично заживших порезов.

«Что мог сделать этот ребенок, чтобы заслужить такое наказание?» — размышлял я.

«Мы ещё не видели хозяйку дома», — сказал Гермес. «Если она была какой-то уродливой старухой, то одной её молодости и красоты было достаточно». Его лицо и голос были бесстрастны, как у хорошо обученного раба. За эти годы мы сблизились, но я знал, что никогда не узнаю, что он чувствовал, глядя на такое зрелище.

Я перевернул несколько других тел. Многие из них были отмечены, как и девушка, даже те, кто не носил ошейники, выдаваемые за побег. Одна отличалась. Это была полная женщина средних лет с несколькими дешёвыми браслетами, без следов наказания. Её руки никогда не мыли ни одежду, ни посуду, и она была сыта.

«Это та, которая донесла на остальных, — сказал Гермес, — экономка».

«Ну, мой офис не отвечает за благополучие домохозяйств. Однако он осуществляет надзор за зданиями. Я хочу взглянуть на эти фундаменты, как только разберут обломки».

Вскоре после этого принесли и положили на землю ещё два тела. «Кажется, теперь мы нашли хозяина и хозяйку», — заметил я.

Мужчина был дородным, лысым, с седой бахромой над ушами. На нём было гражданское кольцо, но никаких других украшений, как и никаких знаков военной службы. Даже непродолжительная служба в армии обычно оставляет несколько шрамов.

Женщина, к тому же, была довольно тяжёлой. Её волосы были окрашены хной и когда-то были изысканно уложены. На ней было множество колец, браслетов, ожерелий и серёг, в которых она, по-видимому, спала. Даже после смерти её лицо, с поросячьими глазками и маленьким, опущенным ртом, напоминало лицо злобной землеройки.

«Смотрите туда», — сказал Гермес, указывая на разбитый сундук, из которого вывалились белые туники, одна из которых теперь плавала на мелководье. На туниках была узкая красная полоса всадников — богатого, но не знатного сословия Рима, тех, кто нажил состояние на торговле, а не на земле.

«Теперь мы знаем его звание», — сказал я. Тела лежали рядом, но головы были повёрнуты в разные стороны, словно в смерти они ненавидели друг друга так же сильно, как и при жизни. Правда, угол был неестественным.

«У них были сломаны шеи, — заметил я. — Должно быть, это случилось, когда они провалились в подвал».

«Вероятнее всего», — сказал Гермес, вероятно, желая, чтобы они умерли от чего-то более продолжительного.

«Найдите мне кого-нибудь, кто мог бы подтвердить личности этих двоих», — сказал я ему. «Удивляюсь, что никто из родственников до сих пор не пришёл узнать о них. Новость об этом, должно быть, уже разнеслась по всему Риму к полудню».

Через несколько минут Гермес вернулся с торговцем на руках. «Я не смог найти ни одного соседа, который знал бы о них, — сообщил он, — но этот человек говорит, что имел дело с некоторыми из их рабов».

«Неужели это возможно?» — спросил я. «Это Рим. Все знают дела своих соседей. Неужели никто из соседей не знал этих людей?»

«Они переехали меньше месяца назад, эдил», — сказал лавочник. «Не думаю, что они были из нашего района, а может, и вообще не из Рима. Насколько я знаю, они ни разу не заходили к их соседям». Это был сгорбленный человечек, от которого едко пахло прогорклым маслом. Мне не нужно было спрашивать, чем он занимается. «Дело в том, сэр, что никто не хотел иметь с ними дело».

«Почему бы и нет?»

«Ну, сэр, оттуда иногда доносился сильный шум, неприятный шум, крики и тому подобное. Думаю, они были довольно грубы со своими рабами. Некоторые жаловались, и после этого шума стало меньше; но, возможно, им просто затыкали рты, прежде чем начать бить. Я знаю, что рабов время от времени приходится наказывать, но всему должен быть предел. Иногда казалось, что там распяли Спартака и всех его мятежников». Мужчина явно питал пристрастие к римским преувеличениям.

«Вы когда-нибудь общались с кем-нибудь из членов семьи?» — спросил я.

«Эта женщина», — он указал на рабыню, которую Гермес опознал как экономку, — «занималась у них торговлей. Она всегда была с крупным рабом», — он замолчал и оглядел ряд тел. — «Ну, я его здесь не вижу. Наверное, всё ещё там, внизу, среди развалин. Он носил покупки. Она несколько раз покупала масло в моём магазине. Я никогда не видел никого из других домашних рабов».

Меня не удивило, что рабов почти не выпускали на свободу. «Как же вы можете опознать хозяев?»

«Мой магазин прямо там». Он указал на прилавок прямо напротив главного входа в разрушенный дом. На нём красовалась одна из тех слегка пикантных вывесок, которые так любят римские торговцы: Эрос, льющий масло на огромный фаллос Приапа. «Я видел их почти каждый раз, когда они выходили. Её всегда несли на стуле, обычно без подвесок. Он же в основном ходил».

«Имена?»

«Экономка сказала, что его зовут Луций Фолий, и он был каким-то грузоотправителем, не занимающимся внешней торговлей, кажется. Владелец множества речных барж. Я никогда не слышал её имени. Женщина просто называла её «госпожой».

«Этого достаточно, чтобы установить личность», — сказал я, пока Гермес записывал имена на табличке. «Вы знаете, кому принадлежало это здание? Даже люди в соседних домах, похоже, не знают».

«Ну, здание, которое там стояло, сгорело некоторое время назад. Красс купил этот участок, но продал его, когда собирал деньги на внешнюю войну. Я слышал, что покупатель был спекулянтом из Бовилле, но построил ли он инсулы , я не знаю».

«Может быть, владельцем был сам Фолиус?» — спросил я.

Он пожал плечами. «Если бы я был богат и мог построить целый остров для жизни, я бы построил его лучше».

«Логично. Ну, мы…» Я замолчал, услышав крик одного из рабов, расчищавших подвал от обломков.

«Здесь есть выживший!»

«И все это под землей!» — воскликнул Гермес в изумлении.

«Это чудо, на которое стоит посмотреть», — сказал я. «Пошли».

Я снял тогу, сложил её и передал Гермесу. «Не урони её в воду, а то я сам куплю флагрум ». Поскольку я был плебейским эдилом, это была обычная гражданская тога без пурпурной каймы, но она была в хорошем состоянии, и мне не хотелось её портить. Гермес уже привык к этой обязанности. Моя служба вела меня во все самые грязные подвалы, канавы и канализации Рима. Большинство эдилов поручали эти обязанности своим рабам; но, по моему опыту, рабы ещё более склонны к взяточничеству, чем эдилы, поэтому я всегда лично участвовал в серьёзных проверках.

Мы спустились по лестнице в то, что теперь напоминало кратер, образовавшийся от одной из молний Юпитера. Рабы подрядчика с муравьиной ловкостью утащили обломки. Цепочка рабочих с вёдрами снизила уровень воды до сантиметра-двух, и мы, шлёпая, добрались до кучи покосившихся бревен, где рабы поднимали балку. Под ней виднелась большая ступня, окровавленная, но, несомненно, дёргающаяся.

«Удивительно, что он выжил после обрушения, — сказал я. — Как же ему удалось не утонуть?»

Когда балки убрали, мы увидели причину. Мужчина, по-видимому, приземлился в подвале на ноги и был прижат к стене в наклонном, но почти стоячем положении. Вода так и не поднялась выше его пояса. Когда его вытащили, мы увидели, что на нём была туника, закрывающая одно плечо.

«Этот был одет», — заметил я.

«Наверное, ночью дежурит на пожарах», — сказал Гермес. «Смотри, он крупный, и на спине нет шрамов. На что поспоришь, что это тот, кто ходил за покупками с экономкой?»

«Верно. Если он был в сознании, когда это случилось, и был достаточно благосклонен к хозяину, чтобы избежать порки, он, если выживет, сможет дать нам какие-то ответы». Мужчина был сильно окровавлен и мог издавать лишь мучительные, бессвязные звуки.

Я крикнул рабам из храма Эскулапа, которые висели над ямой с носилками: «Я хочу, чтобы этого человека доставили на Остров и обеспечили ему особый уход. Пока законный наследник владельца не придёт за ним, он является собственностью государства. Я объявляю это плебейским эдилом!» Честно говоря, я совсем не был уверен, что имею на это право, но в те времена одной лишь настойчивостью можно было добиться многого. Мужчина произнёс звук, почти похожий на слово, и я наклонился ближе.