1
Это был худший год в истории Рима. Что ж, возможно, он был не так уж и плох. Был, например, год, когда Ганнибал разбил наши легионы у Тразименского озера, и год, когда Ганнибал уничтожил наши легионы при Каннах. Мы многому научились у Ганнибала. Возможно, худшим был год, когда Бренн и его галлы захватили Город, разграбили его и наложили непомерную дань. В ответ он подарил нам одну из наших лучших эпиграмм. Когда дань взвесили, и консулы заявили, что весы были нечестными, галл бросил свой меч на чашу весов и воскликнул: «Горе побеждённым!» Он прекрасно владел латынью для галла. Мы усвоили этот урок близко к сердцу и безжалостно применяли его ко всем, кто попадался нам на пути в последующие годы.
Но всё это происходило столетиями ранее. Это был, пожалуй, худший год, который Город пережил за всю мою жизнь. Год заговора Катилины по сравнению с этим был просто праздником.
На улицах ежедневно сталкивались и бунтовали банды Клодия и Милона, Плавтия Гипсея и многих других, подстрекаемые продажным сенатом, члены которого дружно кудахтали, устраивая беспорядки, в то время как по отдельности и в частном порядке поддерживали то одну, то другую банду. Политическая ситуация была настолько хаотичной, что никто не мог точно определить, кто же сегодня консул. Если бы враги Рима могли увидеть, как обстоят дела в Городе, они бы замерли в изумлении.
В тот год у нас не было недостатка во врагах. На Востоке Красс вёл бессистемную войну против ряда в основном безобидных народов, собирая силы и сокровища для своей задуманной войны против Парфии. На Севере Цезарь, казалось, был полон решимости истребить всю галльскую расу. Более того, он даже совершил нападение на туманный, окутанный мифами остров Британию. Простой народ восхвалял военные усилия Цезаря, потому что всегда приятно созерцать резню чужеземцев на большом расстоянии. Но сокровища, текущие в Рим из Галлии, были с лихвой компенсированы ордами дешёвых галльских рабов, наводнивших Италию, что ещё больше снизило стоимость всего, вынудив немногих оставшихся южноиталийских крестьян покинуть свои земли, чтобы освободить место для постоянно расширяющихся латифундий , где трудились рабы .
Как вы, наверное, догадываетесь, это было идеальное время для меня, Деция Цецилия Метелла Младшего, чтобы восстать и исполнить своё предназначение спасителя государства, но я не смог этого сделать из-за занятости. Это был год моего эдилизма.
Из всех должностей в римском государстве должность эдила – самая обременительная, неприятная, ответственная и, безусловно, самая дорогостоящая. Эдилы контролируют рынки, улицы и здания городов. Им приходится преследовать ростовщиков, следить за честностью строителей, изгонять из города запрещённые культы, содержать канализацию и водосточные трубы в чистоте и порядке, а также инспектировать публичные дома.
Хуже всего — Игры.
Игры (ludi) – это официальные государственные игры, включающие в себя театральные представления, гонки на колесницах, публичные празднества и все особые празднества в честь богов. Государство выделяет на эти мероприятия лишь скудную сумму, установленную в те времена, когда Рим и Игры были гораздо меньше, чем сейчас. Любые расходы сверх этой суммы, то есть около 90% расходов к тому времени, должны были оплачиваться самими эдилами.
А затем появились мунера . Для мунеры требовались дикие звери и гладиаторы, и одна мунера могла легко обойтись дороже, чем все остальные игры года, вместе взятые. Иностранцы часто думают, что мунера — это государственные игры, но это не так. Это погребальные игры, проводимые исключительно за счёт отдельных лиц. В прошлом некоторые эдилы, стремясь к популярности, устраивали мунеру вместе с обязательными играми . Вскоре народ стал их ожидать и требовать.
Ирония заключалась в том, что эдилитет не был обязательным условием для избрания на высшую должность. Теоретически, после успешного прохождения квестуры, при условии достижения возрастного ценза, можно было баллотироваться на преторство. На деле же подобные амбиции были смехотворно тщетны. Ваша единственная надежда быть избранным претором была связана с избирателями, которые выберут вас только в том случае, если вы организуете для них памятные Игры. Следовательно, избрание на высшие должности было возможно только после того, как вы понесли разорительные расходы на эдилитет.
Конечно, если вы не Помпей. Он всегда был исключением из правил, которые распространялись на всех остальных, даже на Цезаря и Красса. Помпей был избран консулом, не занимая ни одной из низших должностей. Впрочем, этому невероятно успешному полководцу, чьи невероятно преданные легионы стояли лагерем у ворот, многое можно простить.
В результате эдилитет возлагал на должностное лицо долги, на погашение которых уходили годы. Можно задаться вопросом, почему именно чиновники, ответственные за борьбу с коррупцией, были в долгах и постоянно нуждались в деньгах. Это была лишь одна из аномалий нашей скрипучей, устаревшей, старой республиканской системы, системы, которая вскоре должна была закончиться, хотя тогда мы этого ещё не знали.
Само собой разумеется, в тот момент мои мысли были заняты не приближающейся гибелью Республики и даже не моими долгами, которые, как я знал, неизбежны. Мои мысли были полностью заняты многочисленными обязанностями, невероятным бременем должности. К тому времени, как прошло не более четверти года моего эдилитета, я был уверен, что хуже уже некуда. Как обычно, я ошибался.
Все началось с обрушения здания.
«Ещё одно тело!» – крикнул раб, уже уставший от своей работы. Это был, пожалуй, пятидесятый труп, обнаруженный в руинах. Здание представляло собой, или, скорее, представляло собой, если выражаться точнее, пятиэтажную инсулы, которые становились всё более распространёнными в Риме того времени – громоздкое здание из низкосортной древесины и камня, битком набитое обедневшими семьями, которые могли втиснуться на его верхние этажи, с несколькими приличными квартирами, занимаемыми состоятельными и небогатыми на двух нижних этажах, тех, что с водопроводом. Магазины обычно располагались на уровне улицы, но эта была исключительно жилой. Иногда одна инсулы занимала целый городской квартал. Они были переполнены, тёмными, кишащими паразитами и такими же воспламеняющимися, как пропитанный маслом погребальный костёр.
Ну, что ж, полагаю, беднякам нужно было где-то жить. Время от времени землетрясения сносили десятки домов, и немало из них рушилось из-за небрежности и некачественного строительства.
То, где мы сейчас работали, делало дом таким удручающим то, что он был почти новым, раствор едва высох, а дерево всё ещё сладко пахло смолой. Такого не должно было случиться. Что, впрочем, не значит, что такого не случалось в любом случае и довольно часто. Законы о строительных материалах и строительных нормах были жёсткими, конкретными и излагались совершенно открыто. Гораздо дешевле было подкупить чиновника, чем строить по закону.
«Вынесите тело», – приказал я команде рабов, стоявших рядом с инструментами и носилками. Эти рабы были униженным народом – те, что ухаживали за Путикулами, общественными могильными ямами за пределами Города. Они получили эту работу, потому что не стеснялись обращаться с трупами. В подобной катастрофе не было возможности провести обряд очищения, пока тела не извлекли из-под обломков и не разложили там, где ими могли бы заняться либитинарии, похоронщики.
островом лежал длинный ряд таких трупов , многие из которых были ужасно изуродованы, другие едва заметны и, вероятно, жертвы удушья. Там были младенцы и старики, юноши и девушки, рабы и свободные. Вокруг них толпилась огромная толпа людей, пытающихся опознать родственников и любимых, рыдающих и охваченных тревогой. Слышались общие, тихие стоны, время от времени прерываемые громким, воплем, когда какая-то женщина узнавала среди погибших мужа, отца или ребёнка.
Выживших было немного, и их увезли на остров Тибр, где им окажут всю возможную помощь, а их крики и стоны не станут причиной еще большего шума.
«Дорога!» – раздался крик ликтора. «Дорога интеррексу ! » Двойной ряд ликторов протолкнулся на площадь, расталкивая скорбящих и зевак своими фасциями . За ними шёл человек, обладавший всей властью и престижем консула, но не титулом или проконсульским назначением. Во время прошлогодних выборов было столько скандалов, беспорядков и судебных разбирательств, что консулам ещё не разрешили вступить в должность, поэтому вместо них был назначен интеррекс . Этим оказался мой родственник, носивший звучное имя Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика.
«Сколько погибших?» — спросил он меня.
«Пока около пятидесяти, — сказал я ему, — но мы расчистили только верхние этажи. Будут ещё. Думаешь, это можно считать днём траура?» Метелл Сципион тоже был понтификом и мог его объявить.
Если список погибших будет возмутительно велик или в нём найдётся кто-то заметный, я потребую его в Сенате. Хотя, похоже, это довольно бессмысленно. Этот год и так был настолько кровавым, что весь Сити должен носить чёрные тоги и отращивать бороды.
«Совершенно верно, — сказал я, — но я собираюсь выдвинуть обвинения против того, кто построил это чудовище. Совершенно новый инсул не может рухнуть без землетрясения. Термиты даже не успели до него добраться».
«По крайней мере, пожара не было», — заметил он. Когда такое здание обрушивалось из-за огня, в котором готовилась и отапливалась еда, возникавшее пламя могло распространиться по всему городу.
«Маленькое благословение Юпитера», — сказал я. «Это случилось прямо перед рассветом. Костры ещё не зажгли, и все ночники догорели».
«Трагично, — размышлял он, — но могло быть и хуже. Выясните, кто виноват, и назовите мне его имя. Вы будете слишком заняты, чтобы возбудить дело, но мы можем найти кого-нибудь из подающих надежды молодых членов семьи, чтобы передать ему дело. Моему младшему сыну этот опыт не помешает». Естественно, он попытается использовать катастрофу в политических целях для нашей семьи; мы постоянно этим занимались. Но его следующее откровение меня ошеломило.
«Кстати, говоря о моих детях», — он огляделся, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, — «пока не говори об этом, но семья согласилась, что моя дочь должна выйти замуж за Помпея».
«Ты серьёзно? Мы годами сражаемся с Помпеем!» Я был немало расстроен тем, что меня не допустили к обсуждению. Несмотря на мой возраст, достоинство и опыт, старейшины семьи всё ещё считали меня слишком молодым и ненадёжным для участия в их советах.
«Было решено, что пришло время пересмотреть некоторые альянсы».
Ему не нужно было мне это объяснять. Семья решила, что теперь Сезар стал более опасным человеком.
«Но сторонники Помпея призывают к диктатуре! Мы же не собираемся их поддерживать, правда? Я сначала отправлюсь в добровольное изгнание».
Он вздохнул. «Деций, если бы ты только знал, сколько стариков уже требуют твоего изгнания. Нет, не надо так драматизировать; мы придумаем что-нибудь, что удовлетворит всех».
«Я уже слышал подобные разговоры. Я верю в принцип компромисса, но если вы придумали должность, которая будет занимать промежуточное положение между консулом и диктатором, я бы с удовольствием послушал».
«Дайте время», — сказал он. «Просто выясните, кто за это отвечает», — он широким жестом указал на груду обломков, — «а с Помпеем пусть разбираются высшие советы».
В тот год Помпей был проконсулом обеих испанских провинций, но они были мирными, поэтому он позволил своим легатам управлять ими, пока сам оставался в Италии, чтобы следить за хаотичными поставками зерна и, по-видимому, договориться о выгодном браке.
Мне следовало этого ожидать. Похожий опыт налаживания отношений несколькими годами ранее привёл к моей помолвке и, в конечном счёте, женитьбе на Юлии, племяннице Цезаря. Я с содроганием представлял, как Юлия отреагирует на такую перемену в семейном положении.
Весь день государственные рабы трудились над обломками, грузя мусор на телеги, которые затем вывозили на одну из городских свалок, большинство из которых представляли собой свалки, предназначенные для выравнивания поверхности для постоянно разрастающихся пригородов за древними стенами. Эти рабы фактически не принадлежали государству, которое в то время владело сравнительно небольшим числом рабов. Они принадлежали публикану , заключившему контракт на выполнение подобных работ. Телеги и волы также принадлежали ему.
Сам мужчина стоял у одной из повозок, делая записи стилусом на восковой табличке, по-видимому, ведя учёт повозок и их груза. Он был крупным, суровым на вид, как и многие чернорабочие. Их рабы – отбросы рынка, иногда преступники или мятежники, проданные бандами иностранными королями. Он коротко кивнул, когда я подошёл к нему.
«Добрый день, эдил. Какой-то бардак, а?»
«Очень, и я сам себе задаюсь вопросом, почему», — я постучал по плоскому облицовочному кирпичу. «Всё новое и, кажется, прочное».
«Похоже на то, правда?» Он передал табличку секретарю и взял один из кирпичей с тележки. Отщипнув немного раствора, он сжал его между толстыми пальцами, и тот рассыпался в пыль. «Дешёвый раствор, во-первых, но он упал не из-за этого. Видите ли, они всегда стараются, чтобы надземная часть выглядела хорошо, иначе как они собираются заселять жильцов? Но держу пари, что когда мы доберёмся до подвала, мы обнаружим гнилую древесину, и её будет мало. Вертикальные опоры должны располагаться не дальше египетского локтя друг от друга, но я видел, как их расставляли так, чтобы между ними можно было удобно лежать. Фундамент будет недостаточно глубоким, и он будет покоиться на речной грязи, а не на гравии в человеческий рост, как того требует строительный кодекс. Там, где это не видно, строители экономят на всём, на чём только можно».
«Позор», — сказал я с отвращением, но ничуть не шокированным. «Как им это сходит с рук? Почему все здания не рушатся?»