Всю свою жизнь я наслаждался тем, что был аристократом, наделённым привилегиями и способным властвовать над большей частью населения. Просто, в отличие от Катона, я не вижу никакой особой добродетели, присущей статусу нобилитас . Если моя долгая жизнь чему-то меня и научила, так это тому, что единственное действительно важное качество — это удача. У кого-то она есть, у кого-то нет, и это не имеет никакого отношения к характеру или унаследованной добродетели. Мы можем приносить жертвы и выполнять все предписанные ритуалы, чтобы умилостивить или откупиться от любого бога или богини, отвечающей за тот или иной аспект жизни; но в конечном счёте единственное, что имеет значение, — это Фортуна, и мы абсолютно ничего не можем сделать, чтобы повлиять на неё.

Самое ужасное, что мне приходилось соглашаться с Катоном, по крайней мере, в том, что касалось проблемы и того, что с ней следует делать. Я часто замечал, что самое неприятное в жизни — это не когда люди с тобой не согласны, а когда они соглашаются по неправильной причине. Казалось, мы с Катоном должны были стать союзниками в этом вопросе, но я ненавидел этого человека, его упрямое упрямство, его мерзкую, самодовольную жестокость, полное отсутствие чувства меры, его самодовольную гордость своим происхождением и множество других качеств и поступков, которые я считал отвратительными.

«Прежде всего, — сказал Катон, — нам нужны имена. Имея имена, мы сможем предъявить обвинения городскому претору. Пока у нас есть только Эмилий Скавр и этот презренный подрядчик Канин. Первый уже довольно часто судился в последнее время, а второй — всего лишь разрекламированный мусорщик. Нам нужно больше имён, много имён, и причём известных. Мы не привлечём особого внимания, если будем судить только этих двоих».

«Я работаю над этим», — сказал я ему, — «но могут возникнуть проблемы».

«А? Какие проблемы?»

«Что ж, если судить по моему прошлому опыту в такого рода расследованиях, который, как вы знаете, весьма обширен, то вскоре меня попытаются убить».

Он нахмурился. «Ну и что? Ты взрослый человек. Ты должен уметь о себе позаботиться. Я сам никогда не уклонялся от боя, ни на чужбине, ни здесь, на Форуме. Если кто-то на тебя нападёт, убей его первым. Я всегда так делаю».

«Как всегда, мудрые советы. Однако на этот раз их может быть больше, чем обычно. Возможно, они добьются успеха».

«Тогда мне придётся продолжать без вас. Будьте уверены, я буду расследовать это дело, пока последний злодей не будет привлечён к ответственности. В кодексах всё ещё действуют старые, прекрасные наказания за коррупцию. Я их найду».

«Я уверен, что ты так и сделаешь, Марк Порций, и осознание этого для меня большое утешение».

«Какая нужда истинному римлянину в утешении?» Он действительно так говорил.

Я отошёл от него с огромным облегчением, что мне какое-то время не придётся с ним разговаривать. Как бы ни была неприятна эта встреча, я знал, что он будет неустанно работать над этим делом, что он поручит своим клиентам ту же задачу, и что я мог ожидать скорого прогресса. Каким бы ужасным он ни был, Катон был хорошим человеком, с которым приятно иметь дело.

В пользу Марка Порция Катона я могу сказать только следующее: он великолепно скончался много лет спустя в Утике.

Мы с Гермесом с опозданием добрались до храма Цереры, пока я размышлял над следующим шагом. Когда я увидел кучу старых дров во дворе, меня осенила мысль.

«Гермес, найди посланников, приписанных к канцелярии. Отправь их на поиски Марка Канина и немедленно вызови его сюда».

Гермес убежал, а я некоторое время консультировался со своими клиентами и просителями. Пока мы разговаривали, я заставил их всех пройтись со мной к реке. Вода на причалах была по щиколотку, а быстрый осмотр показал, что она почти дошла до верха канализационных стоков. Скоро всё застопорится; и, несмотря на засоры в боковых стоках, вода могла застояться в городе ещё неделями после того, как река спадёт.

Я отправил клиентов проверить низинные районы города и доложить об их готовности и способности выдержать надвигающееся наводнение.

Я помнил, что во время последних наводнений люди толпились в храмах, базиликах и портиках – везде, где можно было найти крышу. Однако большинство просто ютилось в жалких местах на возвышенностях Марсова поля и на склонах холмов за стенами города. Эти наводнения сопровождались проливными дождями, поэтому болезни свирепствовали, и многие умирали.

Мне пришла в голову мысль о том, что нам нужна какая-то система временного облегчения положения во время стихийных бедствий. У нас была старая система раздачи зерна, но она предназначалась для осадных периодов, которые в последние столетия были редкостью. Один-два склада с палатками или переносными палатками могли бы существенно помочь. Но кто будет за всё это платить и следить за его содержанием? Что ж, ещё одна проблема для размышления.

Днём прибыл Марк Канин, и он был не один. Пятеро сопровождавших его мужчин выглядели весьма суровыми представителями своего круга, и все они были одеты в зелёные туники. Это была форма сторонников Плавтия Гипсея, главаря банды и кандидата на пост претора в следующем году. Конечно, увидев их, я подумал, что, возможно, они все работают на Зелёную Гоночную Фракцию, или же это просто совпадение, что все они в тот день были в зелёных туниках. Как я уже говорил, я мало верю в силу совпадений.

«Ты позвал меня, эдил, и вот я здесь», — сказал Канин, и его прежняя раболепная раболепность сменилась наглостью. «Чего же ты хочешь?» Очевидно, мой статус упал за два дня с нашей последней беседы.

«Вы должны убрать всю эту древесину», — сказал я, махнув рукой над кучей гнилой древесины.

«Я доставил его только вчера утром», — сказал он. «Где он вам нужен сейчас?»

«Во-первых, я хочу знать, почему вы подменили древесину, взятую из упавшего инсулы , которая была здоровой, хотя и немного зеленой, а затем намеренно поврежденной, на эту гнилую штуковину».

«Подменили?» — спросил он. «Это та самая древесина, которую я взял из того подвала, и любой, кто утверждает обратное, — лжец».

«Следите за языком, — посоветовал я ему. — Вы разговариваете с действующим мировым судьёй».

«Времена уже не те, что прежде, эдил. Люди уже не ждут от вас, сенаторов, руководства, как раньше. У эдила всё равно нет империя . У вас нет ликторов, и у вас нет особой защиты, которой пользуется народный трибун».

Мне показалось подозрительным, будто кто-то наставил его на путь истинный в тонкостях закона, касающегося служения чиновникам. Большинство граждан были крайне невежественны в этих вопросах и полагали, что любой, занимающий должность, разделяет полномочия и иммунитеты высшего ранга. На самом деле, многие из нас были всего лишь государственными чиновниками без особой защиты и привилегий. Эти атрибуты империи – должностные должности, ликторы, курульные кресла и пурпурная кайма тог – давали гораздо больше, чем просто достоинство. Они выделяли должностное лицо как человека, обладающего исключительными полномочиями, шутки с которым могли стоить головы. Будучи простым плебейским эдилом, я не обладал ничем подобным.

За спиной Канина его головорезы в зелёных одеждах ухмылялись. Такие люди всегда ценят неповиновение лидера власти. Я хорошо знал таких людей по долгому, горькому опыту. Они подобны огромным псам, ведущим стаи дворняжек, и если проявишь хоть малейшую слабость перед ними, тебе конец. Я подошёл к нему так, чтобы наши лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга, и принял холодное, властное выражение лица, которым славятся римские чиновники по всему миру. Я был в этом деле очень хорош и часто практиковал его наедине.

« Публикан », — сказал я самым уничтожающим тоном, — «я терплю вашу дерзость лишь из уважения к законам Республики. Ещё немного, и я потащу вас в суд городского претора по обвинению в оскорблении величия . Вам известно об этом обвинении?» Я выбрал такую форму обращения намеренно. Для большинства людей слово «публикан» было термином, вызывающим презрение и отвращение, поскольку единственными публиканами, с которыми они, скорее всего, сталкивались, были сборщики налогов, которых никто не любил.

Его глаза на мгновение блеснули, его уверенность начала таять под натиском моего высокомерия. «Я слышал это слово. Ну и что?»

«Это тяжкое оскорбление величия римского народа и его священного государства. Наказание такое же, как за измену».

«Это абсурд! Просто потому, что я...»

«Как должностное лицо этого государства, — продолжал я, не давая ему возможности собраться с мыслями, — я воплощаю коллективное достоинство римского народа! Стоит лишь поднять руку на самого ничтожного квестора, и ты станешь врагом государства».

«Кто на кого руки поднимает? — возмущался он. — Я говорил за себя, вот и всё!»

Я презрительно усмехнулся, как Катон. «Оскорбление словом или поведением равносильно насилию над личностью. Ты сейчас не среди толпы, Канин, осыпающей анонимными оскорблениями своих ближних с ораторской трибуны. Ты стоишь здесь один, перед свидетелями. Это священные окрестности храма Цереры, где плебейские эдилы жили со времён Республики. Не усугубляй своё оскорбление святотатством!»

Это было чистейшей воды хвастовство с моей стороны. Насколько мне известно, он мог наклониться, задрать тунику и обнажить ягодицы перед всей коллегией эдилов, не опасаясь за свою безопасность; к ним, пожалуй, можно причислить и верховную жрицу Цереры. Но физические размеры и стойкость уличного драчуна не идут ни в какое сравнение с авторитетом высокородного римского чиновника, с рождения воспитанного судить и командовать легионами. Противостоять такой фигуре, опираясь на силу государства, было совсем не то же самое, что гонять банды рабов.

«А теперь, — сказал я, — будьте любезны объяснить мне, почему вы заменили эти брёвна на те, что вытащили из руин инсулы . И хорошенько подумайте, прежде чем называть меня лжецом».

Он был напуган, но я не был уверен, надолго ли это продлится. Стоявшие за ним люди выглядели крайне разочарованными. Его желание потерять лицо перед сверстниками легко пересилило укоренившееся чувство подчинения начальству.

Он помолчал и задумался, явно непривычное занятие. «Вот древесина. Вот что я взял из инсулы . У вас нет доказательств, опровергающих это».

«То есть ты собираешься обмениваться со мной юридическими придирками? Считаешь, что имеешь на это право? Я вёл много судебных процессов, Канин».

«И я был свидетелем многих судебных процессов, эдил. Я знаю, что простое обвинение мало что значит без доказательств».

Он меня там застал. У меня не было надёжных свидетелей, которые могли бы подтвердить то, что мы нашли в подвале, только Гермес, а он, как раб, мог давать показания только под пыткой. Даже если это делается только формально, например, вливая воду в нос негодяю, это унизительное дело, и рабу всё равно никто не верит. Если я расскажу ему то, что узнал от Юстуса, к утру этот человек будет мёртв. Я решил придержать вольноотпущенника про запас.

«Марк Канин, мне совершенно очевидно, что здесь имеет место преступный сговор, сговор с целью сокрытия от следствия доказательств мошенничества. Если вы не расскажете мне всё, что вам известно по этому делу, я без колебаний возбудю против вас дело и потребую самого сурового наказания».

Он беспокойно переступил с ноги на ногу, взглянув в сторону людей в зелёном. Он начал жалеть, что взял их с собой. «Тебе придётся иметь дело с людьми гораздо более важными, чем я, эдил».

«Именно так. У таких людей, когда они участвуют в преступном сговоре, в обычае жертвовать самым низшим по рангу человеком, чтобы спасти свою шкуру. Этим человеком, должно быть, являешься ты, Марк Канин».

Выражение его лица посуровело. «Значит, меня обманывают более сильные люди. Это будет не в первый раз».

«Вам не нужно страдать в одиночку», — сказал я ему. «На самом деле, вам вообще нет нужды подвергаться судебному преследованию. Я не заинтересован в том, чтобы судить какого-то публичника . Назовите мне людей, которые занимаются этой незаконной торговлей, унесшей жизни множества граждан, и будьте готовы подтвердить это под присягой в суде, и вы понесёте лишь потерю своего общественного контракта и символический штраф».

«Я не стукач», — сказал он, выпрямляясь во весь свой грозный рост.

«Конечно, нет», — сказал я. «Ты преданный сторонник Сената и народа. Подумай об этом. Ты знаешь, как меня найти. А теперь я отпускаю тебя».

Я небрежно повернулся и пошёл прочь, мышцы спины напряглись от полуожидаемого удара кинжалом. Медленно обернувшись, я увидел, как он уходит, сопровождаемый своими гончими. «О, Марк Канинус?»

Он обернулся в недоумении. «Эдил?»

«Не забудь вернуться и вывезти все эти дрова. Верховная жрица очень настойчива».

9

«Это было сделано хорошо, — сказал Гермес, — но долго ли это продлится? Он соберётся с мыслями, увидит, что его задиры думают, будто он отступил перед более слабым человеком, и нападёт на тебя».

«Но были ли это его люди? Когда я разговаривал с ним два дня назад, он показался мне очень занятым человеком. У него есть дела. Они требуют свободного использования кнута, и он может убить одного-двух рабов, чтобы наказать остальных; но, имея такой общественный контракт, он должен быть активен от рассвета до заката. Откуда у такого человека время командовать бандитами на улицах?»

В Риме постоянно строилось новое жильё и сносились старые постройки. В последующие годы, когда Цезарь принял в качестве постоянного закона принятые трибунами законы о запрете движения колёсного транспорта по улицам в дневное время, он специально исключил из этого правила повозки, перевозившие строительные материалы или вывозившие обломки после сноса.

«Я об этом не подумал», — признался Гермес. «Это были люди Гипсея. Думаешь, их послали следить за Канином, чтобы он не сказал ничего лишнего?»

«Это предположение не хуже любого другого, но также это даёт мне понять, что у меня теперь есть враги, которые без колебаний убивают всех, кто встаёт у них на пути. Нужно всем объявить, что я не могу обратиться к Майло за помощью в этом конкретном деле».