Вот вам и невежество Гермеса в политических делах. Мне даже думать не хотелось о том, чтобы обратиться к Катону за помощью; с другой стороны, мне и в лагере Цезаря не нравилось, но я был там. Всё, что Гермес говорил об этом человеке, было правдой. Многие римские политики публично демонстрировали свою древнюю добродетель и неподкупность, презирая жадность и чужеземную роскошь. Все они были лживыми лицемерами, кроме Катона. Он говорил серьёзно и не расходил слова со своими проповедями. От этого он мне не нравился. Разумная распущенность и приятная внешность всегда были мне по душе.

«Позвольте мне обдумать это», — сказал я. «Сначала нам нужно допросить либитинариев. А потом, возможно, я наберусь смелости поговорить с достославным Марком Порцием Катоном».

Римские либитинарии располагали свой квартал вокруг храма Венеры Либитины. Мы отождествляем Венеру с греческой Афродитой, но это прелестное и озорное греческое божество не имеет никакого отношения к богине смерти. Наша Либитина другая. Мы, римляне, не видим противоречия в том, чтобы одна богиня покровительствовала и совокуплению, и смерти, поскольку, по сути, нужно обладать одной, прежде чем станет доступна другая.

Ни либитинарии, ни их учреждения не отличаются особой мрачностью, поскольку мы очень любим похороны. Мы полагаем, что у вас будут только одни похороны, и это последнее, что о вас запомнят, так что пусть будут пышными. Либитинарии, в своих причудливых этрусских украшениях, — устрашающие фигуры, но это главным образом потому, что они имеют дело с телами, которые всё ещё находятся в опасном, недавно умершем состоянии. Римляне мало боятся смерти или мёртвых, но нас ужасает ритуальное осквернение смерти. После того, как либитинарии проведут люстр (очищение тела), мы будем относиться ко всему этому гораздо проще.

Учреждения либитинариев в этом квартале были построены не как лавки или фабрики, а скорее как дома, с переделками, соответствующими их назначению. Немного расспросов привели меня к делу Секста Вольтурна. Либитинариев отдают предпочтение этрусским именам, даже если они не имеют этрусского происхождения. Мы всегда ассоциировали этрусков с божествами подземного мира, поскольку они так их любят.

Этот дом мало чем отличался от моего, разве что ворота, выходящие на улицу, имели двойную дверь и были гораздо выше. Это было сделано для того, чтобы носильщики гроба, несущие тело на носилках, могли легко пройти. Он был почти вдвое выше человеческого роста, поскольку некоторые люди всё ещё предпочитали, чтобы их несли к костру сидя на стуле. Атриум был очень большим для удобства тех, кто будет лежать в похоронном бюро, а не у себя дома. Это позволяло принимать больше гостей, чем большинство домов могли вместить. Всё было расписано яркими цветами, с множеством цветочных узоров и фресок с изображением сельской местности – ничего, что ассоциировалось бы со смертью или загробным миром.

Мужчина, подошедший ко мне, когда я вошёл в просторный атриум, был одет в единственный видимый символ своей профессии: чёрную тогу. Это была не просто потрёпанная коричневая тога, которую большинство из нас носили в трауре, а настоящая, чёрная, как ночь, тога. Почему-то в этой радостной обстановке она выглядела ещё более зловеще. Когда он увидел меня, его лицо было потрясено.

«Великий римлянин умер!» — провозгласил он. «Увы!»

«А?» — спросил я. «Видите ли, я эдил Метелл…»

Он сжал руки, едва не выдавливая из них кровь. «Боги запрещают! Ваш отец, великий цензор, покинул нас! Весь Рим будет рыдать! Сударь, если вы предоставите мне все распоряжения, я сочту за честь…»

«Ничего подобного!» — сказал я. «Никто не умер. Во всяком случае, никто из моей семьи. Мне нужно узнать, что случилось с парой трупов, которые я отправил сюда вчера утром».

«О», — он опустил руки, на его лице отразилось глубокое разочарование. «Это, должно быть, Луций Фолиус и его жена».

«Ещё бы». Я начал сомневаться, было ли у этой женщины когда-нибудь имя. «Я послал сюда врача, чтобы тот осмотрел их на предмет следов преступления, и он сообщил мне, что их забрали».

«Так и было. Если не указано иное, принято передавать тела умерших наследникам или другим лицам, желающим их кремировать и захоронить. Поскольку эти обряды должны были быть проведены в их родовом городе Бовилле, не было необходимости хранить их здесь».

«И этим наследником был некий Кай Фолий?»

«Так он сказал».

«Он предоставил какое-либо удостоверение личности?» — спросил я его.

Мужчина был совершенно озадачен. «Есть ли какой-то закон, требующий этого? Я точно никогда о таком не слышал. Удостоверение личности? Что это такое? И кто станет забирать тело без причины? Это не были мумии фараонов, украшенные золотом и драгоценностями. Это были просто два трупа, которые со временем перестали благоухать». Он начинал возмущаться.

«Понимаю, о чём ты говоришь», — сказал я, протягивая ладонь в знак мира. «А этот Гай Фолий утверждал, что он сын покойной пары?»

«Вряд ли. Он выглядел старше любого из них, и я принял его за брата, кузена или кого-то вроде того».

«Как он выглядел?»

«Лысеющий, пухлый, носил кучу колец. В целом выглядел довольно неприметно, — он на мгновение задумался, — если не считать носа».

«Что было необычного в его носе?»

«У него была большая бородавка цвета вина. Если бы я готовил его к сожжению, я бы присыпал её порошком, чтобы она не так бросалась в глаза».

«Спасибо, Секст Вольтурн», — сказал я, сжимая его влажные руки в своих. «Ты мне очень помог!»

«Если вы так говорите. Пожалуйста, имейте меня в виду, если кто-то из ваших знатных родственников уедет».

Мы покинули траурный зал и направились к Форуму. Значит, Ювентий, управляющий Эмилия Скавра, забрал тела покойных Фолиев; и, по всей вероятности, они направлялись в Бовиллы вместе с самим Эмилием. Зачем? На этот вопрос, как и на множество других, ещё предстояло ответить.

Найти Катона было несложно. Его так и не удалось найти.

Марк Порций Катон был врагом всего современного и иностранного. К ним относились поздний сон, хорошее питание, купание в горячей воде и наслаждение всем прекрасным. Он изучал философию и даже писал философские трактаты, но его, естественно, тянуло к стоикам, поскольку они были самыми неприятными из всех греков. Он верил, что вся добродетель кроется в обычаях наших предков и что единственный путь к величию лежит через строгое следование этим обычаям. Превыше всех он почитал своего предка Катона Цензора, самого отвратительного человека среди множества отвратительных личностей Рима, большинство из которых довольствовались жестокостью и порочностью ради собственной выгоды. Катон Цензор хотел, чтобы все были такими же мерзкими, как он сам.

Утром в базилике Опимия должен был состояться суд, и я был уверен, что Катон придёт, потому что это было дело, караемое смертной казнью, и он жаловался, что римские присяжные в последнее время не требуют достаточно суровых приговоров. Он хотел бы присутствовать там, чтобы добиться самых суровых наказаний, установленных его достопочтенными предками.

И действительно, он сидел на скамейке в окружении своих приятелей, многие из которых щеголяли его «античной простотой». Несмотря на прохладную погоду, он отказывался от туники, одеваясь лишь в примитивную тогу квадратного кроя, которая неловко драпировалась, оставляя половину торса обнажённой. Вместо того чтобы стричься и укладывать волосы у парикмахера, он брил голову примерно раз в месяц, так что по всей голове у него росла неровная щетина.

Увидев меня, он встал босиком. Он считал сандалии излишней роскошью, недостойной наших босоногих предков, и носил обувь только во время походов с армией. Он не был ни крупным, ни внушительным мужчиной, ни особенно сильным, но отказывался признавать в себе какую-либо слабость и потому был способен на необычайные подвиги силы и выносливости благодаря одному лишь упрямству.

«Приветствую тебя, эдил!» — воскликнул он, словно солдат, салютующий своему генералу как императору .

«И тебе доброго утра, Марк Порций Катон», — сказал я. «Ты что, добился того, что преступника перепилили пилой надвое, или разорвали на куски молосские гончие, или как там его наказали?»

«Женщина отравила своего мужа, и присяжные проголосовали за высылку только потому, что этот мужчина регулярно её избивал». Я не знал, была ли его гримаса отвращения вызвана мягкостью наказания или моей лёгкостью, которую он тоже не одобрял. У него не было ни капли чувства юмора.

«Что ж, в следующий раз повезёт. Марк Порций, мне, возможно, скоро понадобится твоя помощь по одному вопросу, связанному с моей деятельностью в качестве эдила».

Его вечное хмурое лицо стало ещё хмурее. «Раньше ты редко обращался ко мне за помощью», — сказал он. «Никогда, если подумать. Почему сейчас?»

«Потому что мои обычные источники поддержки отвернулись от меня, и на этот раз я думаю, что вы одобрите то, что я делаю».

«Это было бы поистине чудо», — сказал он со своим обычным, тяжёлым сарказмом. «Я слушаю».

Я рассказал ему о своём расследовании и о том, к чему оно меня привело. Выражение его лица не менялось на протяжении всего рассказа, но я знал, что он впитывает каждое слово и сможет повторить их дословно через десять лет. Он обладал редкой для него сосредоточенностью. Когда я закончил, он коротко кивнул.

«Это весьма достойно», – сказал он. «Ты искренне предан долгу, Деций Цецилий, несмотря на твоё прискорбное легкомыслие. Я особенно не одобряю твоё внимание к театральным представлениям на предстоящих Играх. Такие чуждые развлечения делают народ слабым и пассивным. Тебе нужно больше боёв, звериных охот и казней. Именно это укрепляет и закаляет граждан. А навесы – совершенно ненужная роскошь. Пусть потерпят несколько часов солнечного света; это пойдёт им на пользу. И ещё кое-что…» – и так далее и тому подобное. Тебе придётся терпеть подобное от Катона, если хочешь его помощи. Подожди , подумал я , пока он не услышит о моих подушках сиденья . Наконец он вернулся к делу.

«Думаю, прошло слишком много времени с тех пор, как кто-либо принимал меры против всей этой шайки жадных, жаждущих наживы строителей. Не припомню серьёзной кампании против них со времён Суллы. Он их штрафовал, выгонял из города и казнил нескольких человек в назидание другим. Вот что нам сейчас нужно».

«Я полностью согласен», сказал я, «но вы понимаете, что это означает конфликт с некоторыми из самых важных людей в Сенате, а также с самыми богатыми всадниками ? »

«И что с того?» — прорычал он. «Любого, каким бы знатным или могущественным он ни был, кто ставит богатство выше общественного блага, следует сбросить с Тарпейской скалы, затем протащить на крюке по улицам, вниз по ступеням Тибра и бросить в реку, желательно, чтобы он ещё дышал во время всего этого испытания. Вот как мы раньше обращались с предателями! И они действительно предатели, Деций! Мало того, что богатые вольноотпущенники обрели такую власть, так теперь они ещё и развратили своих ближних. С самых первых дней грязная торговля была запрещена для знати. Использовать деньги для наживы — мерзость! Какой-то алчный софист придумал уловку, что камень, глина и древесина добываются из земли, и поэтому владельцы поместий могут законно торговать ими как продуктами добродетельного земледелия».

Это была типичная тирада Катона. Как обычно, он обвинял во всей коррупции иностранцев и низшие классы. Его собственный класс был чист, непорочен и возвышался над всем этим, пока его не соблазнили те, кого боги почитали меньше.

Моя собственная интерпретация нашей социальной истории несколько отличается от интерпретации Катона. Если отбросить приятные мифы, вроде истории о троянском царевиче Энее, сыне Венеры, согласно мифу, и его сыне Юлии, от которого Цезарь ведёт свой род, то она выглядит примерно так:

Около семисот лет назад в Центральную Италию прибыла шайка разбойников под предводительством двух братьев, Ромула и Рема. Они ограбили соседние народы, отняв у них земли и женщин, и основали своё маленькое разбойное государство. В какой-то момент Ромул заложил прекрасную древнюю римскую традицию, убив своего брата. Если бы всё было наоборот, думаю, мы бы сейчас жили в городе под названием Рема.

После периода правления царей, некоторые из которых были этрусками, наши предки основали Республику. Группа семей, контролировавших всё, называла себя патрициями и владела всей землей, которая хоть сколько-нибудь стоила. Поскольку они были всего лишь богатыми земледельцами, они постановили, что только богатые земледельцы имеют право на честь и уважение. Деньги из любого источника, кроме земледелия, считались нечистыми, поскольку они никогда не получали их.

Менее значительными людьми были плебеи, которые прибыли сюда слишком поздно, чтобы претендовать на лучшие земли, поскольку всё это досталось первой шайке разбойников и перешло по наследству их потомкам. У плебеев было преимущество в численности, и патрициям они были нужны, чтобы создать армию; и остальная часть римской истории была борьбой между классами за власть. Эти плебеи хотели владеть землёй и быть уважаемыми; и некоторым из них, в том числе и моей семье, это удалось. Как правило, хорошие земли уже заняты, поэтому единственный способ заполучить их – отобрать у кого-то другого. Так мы и встали на путь к империи.

Из этого правила «богатство, полученное от земли, равно чести» существовало одно исключение: военная добыча также считалась почётной. Она включала в себя всё, что оставляли убитые, а также самих убитых, если они ещё дышали и могли работать. Если захватывали самых богатых, их можно было продать обратно их семьям. Грубо говоря, помимо земледелия, единственными достойными способами заработка были воровство, рабство и выкуп.

Поймите меня правильно. Варвары обычно гораздо хуже нас и по большей части отвратительны, когда не ведут себя нелепо. Люди, попавшие в рабство, обычно сами виноваты в этом, проиграв войны или по глупости; и если у них есть хоть какие-то достоинства, они могут сами из этого состояния выбраться.