«Почему-то», — сказала она, — «я не чувствую, что вы смотрите на радужное будущее Рима и Империи, с Помпеем или без него».

«Цезарь теперь командует крупнейшей римской армией со времён сражения Мариуса и Суллы более тридцати лет назад. Если дела в Галлии пойдут хорошо, он вернётся богатым, влиятельным и подкреплённым опытной армией, только что одержавшей победу. Это опасное сочетание. Народ любит Цезаря, но сенат начинает беспокоиться. Если они достаточно испугаются, то поддержат Помпея против Цезаря, то есть проигравшего, как это часто случалось в прошлом».

«Цезарь никогда не поднимет оружие против Рима!» — возмущенно сказала она.

«Никто никогда не поднимает оружие против Рима», — заметил я. «Каждый претендент на престол Александра провозглашает себя спасителем Республики. Другой же — тот, кто мечтает стать тираном; ты знаешь это так же хорошо, как и я. Что ж, скоро мы всё узнаем».

«Если Помпей возьмет твердую руку, — сказала она, — это может стать концом для твоего друга Милона».

Я думал об этом. «Да, но ему придётся раздавить Клодия и остальных. Милон — мой друг, но эта бандитская война разрывает Рим на части, и ей нужно положить конец. Надеюсь, Милон примет почётное изгнание и не будет сражаться до конца».

Её голос смягчился. «Ты ведь пережил перемену в своих взглядах, не так ли? Куда ты пойдёшь, когда придёт время?»

«Это будет зависеть от времени, — сказал я ей, — а время быстро меняется. Пока невозможно принять решение, но я не позволю семье принимать решения. Непос пошёл своим путём и неплохо из него вышел».

«Верно. И как Валерий Мессала стал руководителем семейной политики Метеллов?»

«У меня голова кругом идёт», — сказал я. «Валерианы — знатный и древний род, патриции, не уступающие ни Корнелианам, ни Юлианам, но этот человек — интриган. Думаю, он чувствует слабость моей семьи и переезжает».

«Слабость?» — удивлённо спросила она. «Твоя семья — самая могущественная плебейская в истории Рима!»

«Численно — да. В Сенате и Собраниях, среди чиновников и клиентов мы сильны. Но руководство слабеет. Целер и Пий мертвы, Непот — человек Помпея, а Сципион усыновлён и, похоже, предпочитает своё старое имя тому, которое дал ему Пий. И, боюсь, отец не справляется».

«Как это?»

Сегодня вечером он вёл себя не в своей тарелке. Он допустил внутрисемейные ссоры, а мы всегда сохраняли единство перед посторонними. Думаю, старость наконец-то его настигла.

«Это случается с каждым, если он достаточно долго живёт. Пора тебе занять своё место в семейном совете. Пусть это будет платой за принятие второго эдилитета». Джулия была очень практичной.

«Я подумаю над этим. Итак, о чём вы говорили с Асклепиодом?»

Застигнутая врасплох, она пробормотала: «Я… я…», а затем, успокоившись, добавила: «Я спросила его об одном методе лечения, который рекомендовала моя двоюродная бабушка Аурелия: свежий мед и семена фенхеля, смешанные с измельченной скорлупой совиного яйца».

Вот так. Я могла бы и догадаться. Мы были женаты меньше двух лет, но Юлию уже мучил старый семейный страх. Речь шла о знаменитом бесплодии Цезарей. У них было мало детей, как у мужчин, так и у женщин; и из них, пожалуй, каждый третий доживал до пяти лет. У Юлии уже был выкидыш, и она была уверена, что разделяет семейное проклятие. Она была единственным живым ребёнком своего отца. У Юлия Цезаря в то время была только одна дочь от нескольких браков.

«Юлия, Асклепиод специализируется на ранах, полученных мужчинами, чья профессия заключается в нанесении таких ран. Особые условия женской фертильности — это прерогатива ведьм и повитух, а не врачей и хирургов».

«Знаю», – сказала она. «Это должно показать вам, в каком я отчаянии. Я говорила с ним главным образом потому, что он такой милый и успокаивающий человек, а это не его профессия, как вы заметили. Он сказал мне, что время – лучшее лекарство, но порекомендовал александрийку по имени Деметрия, – я собиралась возразить, но она заставила меня замолчать, – «и нет, она не какая-то там мудрая женщина. Он уверяет меня, что она высокообразованный врач и философ, учившаяся в Музее. Александрийцы в этих вопросах гораздо либеральнее нас. Я собираюсь навестить её завтра».

«Ну», – неохотно сказал я, – «если Асклепиод рекомендует её, значит, она приемлема. Поговорите с ней, если хотите, но, думаю, он был прав с самого начала. Вам просто нужно немного подождать, и вы увидите. Вспомните, в какую семью вы вступили, выйдя замуж. Мы, цецилийцы, стали такими могущественными, потому что превосходили всех остальных численностью».

Она перевернулась и положила голову мне на грудь. «Хорошо», — сонно сказала она. «Обещаю не волноваться какое-то время. Но завтра я всё равно пойду к Деметрии».

Если она и говорила что-то еще, я этого не помню, потому что в следующее мгновение я уже крепко спал.

7

На следующее утро я даже не дошла до храма Цереры.

«Эдил!» — крикнул я, узнав человека, вольноотпущенника из штаба Публия Сира, знаменитого актёра и драматурга. — «Пожалуйста, пройдите в театр! Мой покровитель говорит, что ситуация чрезвычайная!» Мужчина был весьма возбуждён, но он же был грек, а его господин — греко-сирийский, а все греки — народ легковозбудимый. Они придумали философию, чтобы взять себя в руки.

Годом ранее я заключил контракт с Сиром на организацию театральных постановок для моих предстоящих Игр. Первыми Играми календарного года должны были стать Мегаленские игры, которые должны были состояться в следующем месяце. Они были далеко не такими пышными, как по-настоящему грандиозные осенние праздники – Римские игры и Плебейские игры. Но я был полон решимости сделать первые представления максимально великолепными, чтобы задать тон моему эдилитству.

«В чём проблема?» — спросил я. «У меня очень много обязанностей…»

«Это не может ждать!» — крикнул он, прерывая меня. «Ты должен приехать немедленно!»

«Не разговаривай так с эдилом, ты, выскочка, иностранный развратник!» — крикнул ему Гермес.

«Нет, Гермес, нам лучше уйти», — сказал я. «Я не могу рисковать испортить себе представление».

Мы последовали за ним к Сублицианскому мосту. Рядом с мостом возвышался гигантский театр, возведённый несколько лет назад Эмилием Скавром во время его эдилита. В то время в Риме было два театра, достойных этого названия: Эмилиев и театр Помпея. Театр Помпея был построен на Марсовом поле и был каменным. Эмилиев был деревянным.

Я выбрал Эмилиев по ряду причин. Театр Помпея был поврежден во время триумфальных игр, когда его слоны обратились в бегство; затем он сжёг город прямо на сцене, а просцениум загорелся, и ущерб до сих пор не был устранен. К тому же, он находился далеко от центра города и вмещал, наверное, сорок тысяч зрителей. Эмилиевский театр был гораздо короче для большинства горожан, вмещал восемьдесят тысяч человек, и, что самое главное, его построил не Помпей. Я не хотел, чтобы люди, наблюдая за моими играми, думали о Помпе.

И то, что он был построен из дерева, а не из мрамора, не значит, что он не был великолепен. Огромное полукруглое сооружение сияло краской и позолотой, которые я обновил. Оно было украшено мозаикой из полудрагоценных камней, янтаря и черепахового панциря, а на каждой арке его верхних галерей красовалась прекрасная статуя. Здание было оснащено огромными навесами от солнца и системой фонтанов, которые в жаркую погоду распыляли на зрителей тонкий, благоухающий туман. Эти последние элементы не требовались для Мегаленских игр, но мне они определенно пригодились бы для Аполлинариевых игр, которые отмечались в самые жаркие летние дни.

Войдя в это похожее на пещеру здание, мы были поражены сильными запахами свежей краски, скипидара, смолы и свежесрубленной древесины. Как и все большие деревянные сооружения, расположенные под открытым небом, театр требовал постоянного ухода. И, как и все подобные сооружения, он постоянно шумел, создавая почти музыкальный хор стонов, скрипов и писков, поскольку перепады температуры и каждый порыв ветра заставляли всю конструкцию двигаться: балки трелись о балки, доски натягивались и дергались, застревая в гвоздях, а огромные мачты, на которых должен был висеть тент, хлестали взад и вперед, словно хотели уйти в море, как и все остальные мачты.

Публий Сир находился на сцене, репетируя состав труппы, хор, вспомогательную команду и всё остальное множество людей, необходимое ему для постановки целого ряда театральных постановок. Большинство из нас, наблюдая только за представлением, в котором участвует всего лишь горстка людей, никогда не осознаёт, какая толпа требуется для исполнения одной пьесы.

«А, эдил, — воскликнул Сир, заметив меня, — ты пришёл!» Как будто мне нужно было это сказать. Но с такими артистами, как Сир, нужно было обращаться деликатно.

«Как всегда, я готов бросить всё и посоветоваться с моим магистром театрального искусства», — сказал я с энтузиазмом. «Что-то не так с пьесами?»

«Пьесы? Конечно, нет! Они будут великолепны!» Всё это сопровождалось широкими жестами. Затем, уже более спокойно, добавил: «Если, конечно, есть театр, где их можно праздновать».

«Э? О чём ты говоришь?»

«Пойдем со мной, эдил». Он посмотрел на сцену. «Остальные, продолжайте репетировать! У вас всего несколько дней, чтобы освоить свои роли и обязанности!»

«Подушки для сидений уже прибыли?» — спросил я, оглядывая соседние сиденья. «Я заказал подушки для сидений, хорошие, из египетского льна, набитые необработанной шерстью. Никакой травы или сена, заметьте. Только что остриженная необработанная шерсть».

«Для этого ещё слишком рано, эдил», — настаивал Сирус. «Они просто размокнут. Подушки нужно доставлять не раньше, чем за день-два до фестиваля».

«Ну, лучше бы они были на месте к первому представлению, иначе головы полетят». Я был особенно полон решимости заполучить эти подушки, потому что все сочтут меня ужасно расточительным. Кстати, один из моих клиентов торговал шерстью и тканями, и после окончания представлений он разберёт подушки и вернёт мне как минимум три четверти потраченных денег. Но самое главное, эти подушки возмутят Катона. Он всегда приходил в ярость всякий раз, когда появлялось какое-нибудь новшество, делавшее людей более удобными.

Мы вошли в проход под сценой, и Сир похвалил себя и свою работу. «Эдил, я переписал сцену, где царь Птолемей пытается ограбить дом Красса. Вместо того чтобы застать Красса в постели с женой Цезаря, он обнаруживает полководца Габиния в постели с женой Красса!»

Я кивнул. «Новости из Египта говорят, что Габиний добился больших успехов. Его действительно нужно очернить, высмеять и оклеветать».

Сир радостно улыбнулся. «Я так и думал. Слишком много похвал вызывает зависть богов, так что мы окажем ему услугу». Сир был главным мастером подобной политической сатиры. Она считалась скандальной, и многие сенаторы пытались объявить её уголовной; но она пользовалась огромной популярностью у плебса, поэтому трибуны позаботились о том, чтобы подобный закон не был принят. Все, кто мог, нанимали Сира, чтобы тот оклеветал и принизил их политических соперников и врагов. Рано или поздно кто-нибудь нанял бы его, чтобы он так со мной обошелся, и я этого не ждал.

«Как идут репетиции « Агамемнона »?» — спросил я его.

Сир выглядел так, будто откусил что-то кислое. «Это не « Агамемнон» Эсхила, Эдил. Это «Антигона » Софокла, если помнишь».

«А, да, я вечно путаю этих старых гадов. Мне они все кажутся одинаковыми, но моя жена их очень любит. Репетиции идут хорошо, да?»

Он закрыл глаза. «Прекрасно, эдил. Слёзы, жалость и ужас будут сегодняшним порядком».

Я не видел, чтобы это имело большое значение, но старался быть вежливым. В любом случае, никто не захотел бы присутствовать на трагедии, кроме учёных вроде Цицерона, знатных дам и тех протестующих мужей, которых они могли бы с собой затащить. Плебс обожал комедии, сатирические пьесы, мимы и ателланские фарсы; и я планировал поставить их в достаточном количестве. Однако я не собирался быть таким же радикальным, как Помпей, и представлять на сцене сталкивающихся в постановочной битве огромных животных и армии. Это было опасно, и его нововведение в любом случае провалилось, посеяв панику и смятение. Таким мероприятиям место на арене, а не в театре. Римская публика была крайне консервативна в подобных вещах.

Мы вышли на внешнюю галерею, которой пользовались рабочие сцены и другие работники театра. Галерея тянулась вдоль прямой стороны полукруга и была завалена кучами верёвок, вёдрами с краской, частями крана, спускавшего фигурки на сцену, и так далее. Мне всё это показалось полнейшим хаосом; но для тех, чьим делом это было, всё было упорядочено, словно на морском судне.

«Посмотри туда, эдил», — сказал Сирус, перегнувшись через перила и указывая вниз.

Я сделал то же самое, и Гермес тоже. Театр примыкал почти к берегу реки, а галерея, на которой мы стояли, нависала над глинистой плоскостью, словно балкон. Внизу бригада рабочих укрепляла здание тяжёлыми деревянными балками. Мутная, мутная вода Тибра уже была всего в нескольких метрах от их ног.

«Они прибыли сегодня утром на рассвете, посланные агентом Эмилия Скавра. Похоже, нас затопит. Что мне делать?»

«Ну конечно, продолжайте! Это здание пережило наводнение последних лет. Может быть, переживёт и это».

«А вдруг этого не произойдёт! — воскликнул он взволнованно. — Всё будет кончено! Что же нам тогда делать?»

Я взял его под руку. «А теперь, Публий Сир, предоставьте все мелкие детали мне. Если этот театр будет разрушен, мы всегда сможем перенести операции в театр Помпея, как бы мне ни было тяжело это сделать». Я повёл его к туннелю, ведущему обратно на сцену. «Просто возвращайтесь и тренируйте своих солдат. Что бы ни случилось в ближайшие дни, к Мегаленсийским играм вода спадет. Я обо всём прослежу».

Бормоча себе под нос, качая головой и заламывая руки, он отступил вглубь. Как будто у меня и без того было мало забот, мне ещё приходилось иметь дело с темпераментными художниками.