Как всегда в таких случаях, Город гудел от предзнаменований: в Кампании родился двуглавый телец, Этна снова изверглась, кровь пролилась с неба на участок земли перед храмом Беллоны, который считается вражеской территорией, и так далее – все обычные дурные предзнаменования. Больше всего в то утро мне запомнился рассказ о том, как орёл пролетел задом наперёд сквозь храм Януса, через заднюю дверь и вылетел через главный вход. Так редко слышно о по-настоящему оригинальных предзнаменованиях. Мне пришло в голову, как кто-то может знать, где какая дверь, ведь бог смотрит в обе стороны.

Ещё более тревожными были точные сообщения из храмов, где жертвоприношения почти всегда были катастрофическими. Жертвенные животные сопротивлялись; помощнику жреца требовалось больше одного удара молота, чтобы оглушить их; вторгались нечистые животные; или жрецы спотыкались о древние формулы. Перед храмом Юпитера Статора этрусский гаруспик , осмотрев печень принесённого в жертву быка, в ужасе бежал. Я сам склонен в ужасе бежать от любой печени, но от гаруспиков ждут, что они будут сделаны из более крепкого материала. Даже когда мы ждали у подножия Капитолия, Красс был на его вершине, принося жертву Юпитеру Капитолийскому.

Мои коллеги-сенаторы толпились на ступенях храма Сатурна, а вокруг нас стояли члены различных жреческих коллегий в своих знаках отличия. Весталки стояли на ступенях своего храма, окружённые благопристойной толпой, состоявшей в основном из женщин.

Присутствовали сенаторы, которые редко бывали в Городе дважды в год. Я видел Квинта Гортензия Гортала, старого покровителя и соратника моего отца, который удалился в своё загородное поместье, когда его карьера при дворе затмила карьера Цицерона. Он был увлечён беседой с Марком Филиппом, одним из консулов прошлого года. Я точно знал, о чём они говорят: о прудах. После смерти Лукулла годом ранее Гортензий и Филипп не имели себе равных по расточительности и великолепию своих прудов, в которых была как соленая, так и пресная вода, размером с небольшие озёра, окружённых колоннадами и портиками, и, казалось, знали по имени каждую кефаль и миногу. Полагаю, каждому человеку нужно хобби.

Сам Цицерон был там, вернувшись из изгнания, но не чувствовал себя в полной безопасности в Городе. Однако в то утро вся злоба Рима была направлена в другую сторону.

Я протиснулся сквозь толпу к Катону. «Ставлю пять к трём, что он не доберётся живым до Золотого рубежа», — сказал я. «Десять к одному, и ещё больше к десяти, что он не доберётся до городских ворот на ногах».

«Я ненавижу этого человека, — сказал Катон с некоторой долей преуменьшения, — но римскому магистрату должно быть позволено беспрепятственно отправляться в свою провинцию».

«Им просто нельзя позволять занимать должности, а?» — спросил я, разглядывая новый, красивый шрам на его лбу. На выборах годом ранее он пытался помешать Помпею и Крассу баллотироваться в консулы. В последовавшем за этим мятеже он был тяжело ранен.

«Это наемные головорезы Красса затеяли драку», — холодно сказал Катон.

«Извини, я пропустил», — вздохнул я.

«Ты был бы в своей стихии». Он посмотрел вверх. «Вот они».

Тишина воцарилась над огромной толпой, когда процессия двинулась по крутому склону Капитолийской улицы. Впереди шли две колонны ликторов, по двенадцать человек в каждой. Одна колонна, Помпея, была в тогах. Ликторы Красса носили красные туники, подпоясанные широкими чёрными кожаными поясами, украшенными бронзовыми заклёпками – ликторы сопровождали промагистрата в его провинции. За ними шли консулы.

«С ним Помпей», — с облегчением сказал Катон. «Он, возможно, ещё доберётся до ворот».

Это был блестящий жест со стороны Помпея. Он отбросил личную неприязнь, чтобы обеспечить благополучный выезд коллеги из Рима. Помпей всё ещё пользовался огромной популярностью, и его присутствие могло предотвратить насилие. Сразу за Помпеем я увидел огромного мужчину с усами на галльский манер. На нём была тога размером с парус, поэтому я понял, что он гражданин. Я никогда раньше не видел римского гражданина с усами.

«Кто этот великан с волосатыми губами?» — спросил я.

«Луций Корнелий Бальб, — сказал Катон. — Он близкий друг Помпея и Цезаря. Он сражался под началом Помпея против Сертория. Помпей даровал ему гражданство в награду за героизм». Конечно, я слышал это имя, и Цезарь часто говорил мне о нём, но сейчас я увидел его впервые. Он был из Гадеса, в Испании. Местные жители представляют собой смесь карфагенян, греков и галлов, причём последние преобладают, что, вероятно, и объясняет его украшение на губе.

Преторы этого года шли позади консулов, и я увидел Милона, Метелла Сципиона и ещё нескольких знакомых. Один из цензоров, Мессала Нигер, был с ними, но его коллега, Сервилий Ватия Исаврик, отсутствовал. Ватия был очень пожилым и, вероятно, остался дома. Я видел, как из толпы вышел человек и встал рядом с Милоном. Это был его зять, почти такой же красивый Фауст Сулла.

«Сенаторы!» — крикнул Катон. «Давайте встанем позади действующих чиновников. Мы не должны допустить, чтобы достоинство государственной должности было осквернено неуправляемой толпой». Изящно сказано , подумал я. Ничто не указывало на поддержку Помпея или Красса, которых, как все знали, были среди его личных врагов. Катон бесстрашно шагнул вперед, пробормотав краем рта: «Деций, держись рядом со мной. Аллиен, Фонтей, Аврелий Страбон и Аврелий Флакк, выходите вперед». Он позвал других, собрав всех самых известных ветеранов уличных драчунов Сената; в этом августейшем собрании таких людей не было недостатка. Когда такой человек, как Милон, смог добраться до претора, можно представить, какими были задние скамьи.

Мы медленно прошли за мужчинами с пурпурной каймой на тогах. В толпе всё ещё слышался ропот, и Красс делал вид, что не обращает на него внимания, но присутствие Помпея предотвратило перерастание в насилие. Я уже почти подумал, что они это проделают.

Первое волнение произошло ещё до того, как мы покинули Форум. Словно по волшебству, толпа расступилась перед ликторами, и на горизонте предстали трибуны Атей и Галл с посохами в руках. Атей поднял ладонь и воскликнул: «Марк Лициний Красс! Как народный трибун, я запрещаю тебе покидать Рим!»

«Отойди в сторону, трибун!» — крикнул Помпей парадным голосом, который прогремел по Форуму, словно камень из катапульты.

Атей указал на Красса. «Арестуйте этого человека!» Помощники трибунала ринулись вперёд, но ликторы сомкнули ряды. Несколькими быстрыми ударами фасций Сильвий и его спутники были повалены на мостовую. Народ ликовал по поводу этого редкого зрелища.

Внезапно на Атея набросился другой человек. «Пусть наш консул продолжает, идиот!» — крикнул он, одновременно ударив Атея кулаком в лицо.

«Этот человек напал на трибуна!» — закричал Атей. «Это святотатство!»

«Требоний тоже трибун, — крикнул Милон. — Ничего не поделаешь. Он неприкосновенен».

Побагровевший, рычащий, как собака, с кровоточащей губой, Атей резко развернулся и протиснулся сквозь толпу. Его люди, шатаясь, поднялись на ноги и поспешили за ним.

Шествие продолжило свой путь. Этот небольшой фарс, казалось, поднял всем настроение. Ликований не было, но угрожающие звуки стихли, уступив место грубым выкрикам и презрительному смеху в адрес Красса.

«Я думаю, он доберется до ворот», — сказал кто-то позади меня.

«Надеюсь, что так и будет», — горячо сказал я. «Я поставил сто пятьдесят сестерциев, что он уберётся из Города». Сенаторы, поспорившие, что он не выберется живым даже с Форума, уже расплачивались с победителями, с кислыми лицами и с ещё одной обидой на Красса в придачу к уже имеющимся.

Мы прошли весь долгий путь до древних Капенских ворот, выходящих на Аппиеву дорогу. Красс собирался пройти по Аппиевой дороге до её конца, в Брундизии. Оттуда он собирался отплыть в Сирию, так ему хотелось поскорее туда добраться. Человек, отплывающий в ноябре, способен на любую глупость.

Атей ждал его на городской стене над воротами.

«Что задумал этот дурак?» — спросил Катон, озадаченный не меньше нас. Процессия и вся следовавшая за ней толпа, а также толпа, всё утро ожидавшая у ворот, застыли, вытаращив глаза, на это непривычное зрелище.

Атей преобразился. Он не только стоял в этом довольно необычном месте, но и сменил тогу на причудливый халат в красную, чёрную и фиолетовую полоску, отороченный греческой резьбой золотой нитью и расшитый вышитыми звёздами, скорпионами, змеями и другими символами, многие из которых мне были незнакомы. Левая сторона его лица была раскрашена в красный цвет, как у триумфатора , правая – в белый. На голове у него была плотно прилегающая шапочка, покрытая чем-то, похожим на множество мелких костей. Перед ним в бронзовой чаше, установленной на треножнике, горел огонь. Пламя было уродливого зелёного цвета.

«Услышь меня, Янус!» — воскликнул Атей. Пока что это довольно обычно , подумал я, несмотря на странный наряд . Когда мы призываем богов, мы всегда первым призываем Януса, бога начала. «Услышь меня, Юпитер Лучший и Величайший! Услышь меня, Юнона, Минерва, Меркурий, Венера, Сатурн, Марс, Нептун и все олимпийцы! Услышь меня, Беллона, Опс, Флора, Вулкан, Фавн, Консус, Палес, Вертумн, Веста, Тиберин, Диоскуры и все боги Города, реки, полей и лесов Рима! Услышь меня, Неведомый Бог!» Всеобъемлющее, но не необычное призывание , подумал я.

Это было беспрецедентное зрелище. Атей не принадлежал ни к одной из известных мне жреческих коллегий. Он не проводил свою церемонию, какой бы она ни была, в храме, святилище или другом священном месте. Тем не менее, несмотря на её дерзость и наглость, никто не пытался его остановить. Дело не в том, что нас сдерживала какая-либо власть. Просто, как римляне, мы ужасно не хотели прерывать совершающийся ритуал. С самых ранних лет нам вдалбливали правило, что обряд должен быть совершён от начала до конца, без перерывов и ошибок. Атей пользовался нашим бездумным следованием ритуальному закону.

Теперь он указал на Красса жезлом, увитым миртом и увенчанным чем-то, похожим на череп младенца.

«Бессмертные! Марк Лициний Красс проигнорировал многочисленные и обильные знамения, которые вы послали, чтобы ясно выразить своё недовольство его нечестивым походом на войну против воли Сената и Народа!» Всё это он произнес священным пением, голосом, который привыкли слышать жрецы, ибо им часто приходится декламировать формулы на языке настолько устаревшем, что даже лучшие учёные расходятся во мнениях об их точном значении, и единственный способ произнести их внятно — это ритмично петь. Жрецы настолько привыкли к этой манере речи, что используют её даже при чтении молитв на латыни или греческом. Теперь он поднял руки и жезл высоко и закричал громче, чем когда-либо.

«Я проклинаю этого человека! Я проклинаю его поход и всех, кто в нём участвует! Я проклинаю всех, кто поддерживает его в Риме! Именем всех богов, которых я призывал до сих пор, я призываю самые страшные проклятия на голову Марка Лициния Красса!»

У всех присутствующих отвисли челюсти от недоверия. Мы невольно прикрыли головы, словно присутствовали на жертвоприношении. Повсюду люди доставали защитные амулеты и совершали древние жесты руками, отгоняющие зло. Настоящее жреческое проклятие было большой редкостью и обычно налагалось только на иноземного врага или, очень редко, на римского предателя. Проклятия произносили только квалифицированные жрецы и только с соблюдением строгих мер предосторожности, чтобы проклятие не отразилось на жреце и всех, кто стоял рядом.

До сих пор? – подумал я. – Кого ещё осталось призвать? Вскоре я узнал.

Атей засунул руку в складку своего странного одеяния и достал что-то похожее на высушенную змею. Он бросил её в огонь, выпустив дурно пахнущий дым. Он вытащил такую же высушенную человеческую руку и бросил её туда же. Травы, коренья, консервированные части животных и людей отправились в зелёное пламя. Он сломал палочку надвое и положил её в огонь. Затем он вытащил небольшой нож с крючкообразным лезвием. Им он вскрыл вену на предплечье и, пока его кровь, шипя, капала в огонь, возобновил заклинание.

«Отец Дис, Плутос Подземного мира, Эйта, Чарун Молот, Тухулха, Оркус и все Гривы и Лемуры, призывайте для исполнения моего проклятия всех отвратительных приспешников вашего королевства!» И теперь он приступил к настоящим делам дня.

«Бессмертные! Я призываю…» – и тут он произнёс имя, которое было запрещено произносить любому человеку ниже жреческого сана фламина , да и то только в присутствии официальных жрецов государства. А затем он произнёс ещё одно. И ещё одно. Это были немыслимо древние, полузабытые боги, большинству из которых поклонялись в Италии ещё до основания Города. Некоторые из них были этрусскими богами, а этруски были самыми могущественными магами за пределами Египта. Даже сейчас, спустя столько лет, перо дрожит в моей руке, когда я вспоминаю тот день. Что ж, моя рука и так дрожит сейчас, но сейчас ещё хуже.

Я услышал, как он произнёс имя бога, которого, как я думал, знали только в моей семье, к которому мы обращались для общения с нашими усопшими предками во время особых обрядов Цецилиана, после того как отец семейства совершал все защитные и очистительные обряды. Я огляделся и увидел, что все главные жрецы государства побелели как мел. « Виргома-максима» крепко зажала уши руками, и все весталки позади неё сделали то же самое. Остальные граждане застыли с выражением оцепенения и ужаса. Редко можно увидеть людей, одновременно охваченных паникой и абсолютно неподвижных.

Голос Атея поднялся до жуткого, воющего крика. Сначала слова были на одном из древних ритуальных языков, которые даже этруски уже не понимают, но которые просто страшно слышать. Затем на латыни:

«Я проклинаю его навеки, в жизни и в смерти! Я проклинаю его друзей и последователей! Именем всех богов и демонов, которых я призывал, я проклинаю их всех навеки! Бессмертные, услышьте меня!» С последним словом он опрокинул жаровню, и она упала с ворот на мостовую, разбрасывая пламя, раскалённые угли и зловонные вещества без разбора. Люди с криками отпрянули, видя, как тлеет одежда, а когда мы снова обрели сообразительность, чтобы поднять глаза, Атей исчез. Долгое время никто не разговаривал.