Мы направлялись к имплювию, когда нас нашла Фауста. Они с Джулией обнялись и обменялись комплиментами, пока я медлила, мечтая о том, чтобы Мило появился. Фауста была золотисто-русой, как немецкая принцесса, одна из немногих римлянок, чей внешний вид был естественным. Её платье тоже было из коанской ткани, однослойное, прозрачное, но Фаусте хватало выдержки, чтобы не нарушать приличия. Она держалась так царственно, что могла пройти по комнате голой, и только после её ухода это замечали.

«Пойдем», – сказала Фауста. «Я наконец-то заполнила имплювий . Ты должен это увидеть». Мы последовали за ней под аркой, на обширную площадку под открытым небом. Она разобрала всё четырёхэтажное здание и переделала его. Там, где раньше была вертикальная вентиляционная шахта с окнами верхних комнат, она отступала от нижнего этажа на каждый этаж, так что теперь там было три балкона, словно театральные кресла для богов. С каждого балкона спускались огромные гирлянды, а на них стояли гигантские вазы, из которых росли яркие цветы и даже небольшие деревья. Вдоль перил гнездились голуби и даже павлины, а в десятках бронзовых жаровен пылали благовония.

Столь же разительные перемены произошли и с полом. Раньше здесь стоял скромный водосборник для дождевой воды. Теперь же там было настоящее озеро, и его резкий запах поразил меня.

«Это морская вода?» — спросил я. «Точно», — подтвердила Фауста. «Так утомительно возить морскую рыбу из Остии на баржах, да и по прибытии она никогда не бывает по-настоящему свежей. Я привожу воду в бочках. Её приходится часто менять, но оно того стоит. Я так устаю от речной рыбы».

Я видел, как под поверхностью резвится разнообразная морская жизнь: кефали, тунцы, угри и даже кальмары. Вода была не совсем прозрачной, но я разглядел, что дно представляло собой еще одну мозаику, на этот раз колоссальную фигуру Нептуна в его колеснице из раковин, запряженной гиппокампом . Его волосы и борода были традиционного синего цвета, украшения колесницы и наконечник трезубца были позолочены чистым золотым листом. Я увидел раба, идущего вброд, вооруженного похожим, но более прозаичным трезубцем. Оружие метнулось вперед, и он вытащил его обратно с извивающимся тунцом, насаженным на зубцы. Зрители зааплодировали так, словно он пронзил копьем льва в цирке. По периметру другие рабы бороздили воду вилами для угрей.

«Ничего свежее и желать нельзя», — сказала я, чувствуя, как мой желудок заурчал от предвкушения. Я знала, что Джулии понадобится такой же пруд, только побольше, но я была готова позаботиться об этом позже. Я видела, что прежние спартанские представления Майло о питании ушли в небытие.

«Деций, — сказала Джулия, — Фауста собирается показать мне свой новый гардероб. Постарайся держаться подальше от неприятностей».

«Проблемы? Какие неприятности я могу себе позволить в таком месте?» Джулия раздраженно закатила глаза и ушла под руку с Фаустой. Иногда у меня возникало ощущение, что жена мне не доверяет.

Место было переполнено гостями и их свитой, и я был рад увидеть, что Фауста выбрала не весь список приглашенных. Я увидел Лизу, казалось бы, бессменного посла Египта, который был в Риме с тех пор, как я себя помню. Его поддерживали по обе стороны рабы – не потому, что он был пьян, а потому, что был очень тучным. Его возмутительные привычки и уникальные извращения были предметом сплетен уже несколько поколений, но он был одним из самых жизнерадостных и общительных людей, которых я когда-либо знал, а это именно то, что нужно послу.

Молодой Антоний прибыл, уже слегка подвыпивший, и начал флиртовать со всеми присутствующими женщинами, будь то рабыни или свободные. Я его немного знал, и он помахал мне кубком с вином. Он был одним из тех невероятно красивых, обаятельных молодых людей, которые не боятся делать или говорить всё, что взбредёт им в голову, потому что знают, что их все обожают и всегда простят.

Я схватил чашку у проходившего мимо слуги и начал искать Милона. Я нашёл его зал собраний, полный головорезов. Все они, для разнообразия, были прилично одеты. Они ели и играли за длинными столами. Среди них был Гермес, игравший в бабки и, вероятно, проигравший. Стены были украшены изображениями гонок на колесницах, звериной охоты и гладиаторских боёв – сюжетов, дорогих сердцам слуг Милона, но, несомненно, не выбранных хозяйкой дома. Вельможи с радостью спонсировали Игры, но считали их слишком вульгарными для украшения дома.

Все эти люди меня знали, и я получал множество похлопываний по спине, поздравлений и добрых пожеланий. Если бы мы с Майло когда-нибудь поссорились, они бы с таким же энтузиазмом перерезали мне горло, но до тех пор они были моими добрыми товарищами. К тому же, они знали, что когда-нибудь я, возможно, буду судить их в суде, и всегда разумно поддерживать хорошие отношения с человеком, который может отправить тебя на рудники или на растерзание львам или отпустить на свободу по своей прихоти.

«Деций! Добро пожаловать!» Я обернулся и наконец увидел Майло, входящего в боковую дверь. Он хлопнул меня по плечу, и я, как всегда, приготовился к шоку. Он, естественно, не применил силу, но реакция была инстинктивной для того, кто знал, насколько он силён. У него были самые сильные руки, какие я когда-либо встречал у человека, и он мог сломать человеку челюсть одним ударом открытой ладони. Я видел, как он на спор завязал подкову узлом пальцами одной руки.

«Изменения здесь произошли замечательные, Титус», — сказал я.

«Фауста показывала тебе, как она меня губит?» Его улыбка была печальной.

«Только часть, и мне страшно видеть, как она смотрит в глаза Юлии. Как ты собираешься обуздать её расточительность, когда поедешь управлять своей провинцией?» У нас всё ещё действовало правило, согласно которому жена промагистрата должна была оставаться в Риме, пока он за границей.

Он поморщился. «Я не собираюсь уходить. Я, как и ты, Деций: не хочу покидать Рим. Я последую примеру Помпея и отправлю своего легата управлять городом и присылать мне деньги. Только так я смогу угнаться за ней. Пойдём, поедим. Я умираю с голоду!»

Я пошёл с ним в триклиний , переделанный в том же масштабе, что и весь дом. Он был достаточно просторным для полноценных банкетов, и на тот вечер там было предусмотрено по меньшей мере восемнадцать мест вместо обычных девяти гостей, очевидно, на случай, если каждый гость приведёт с собой друга, что допускалось новыми, смягчёнными правилами этикета.

Ещё одним отступлением от традиции было то, что женщины возлежали за столом вместе с мужчинами, а не сидели на стульях. Мне почти захотелось, чтобы Катон был рядом, чтобы я мог насладиться потрясённым выражением его лица.

Ко мне подошла Джулия в сопровождении служанки. «Разве эти картины не чудесны?»

Я изучал их несколько мгновений. На них были изображены пиры богов: Юпитер принимает кубок у Ганимеда, Венера подмигивает через стол Марсу с кислым лицом, Вулкан очаровывает своих механических слуг, а вся остальная компания весело проводит время, пока Хариты танцуют для них.

«Ну», сказал я, «если Фауста устанет от гостей, она может просто смотреть на стены и чувствовать себя среди равных».

Джулия, смеясь, отмахнулась от меня веером. «Ты неисправим. Она посадила меня рядом с этим толстым египтянином. Надеюсь, он не вытворит ничего отвратительного».

«Просто терпи его», — посоветовал я. «Он может только мечтать. Он давно уже не осуществил ни одного из своих намерений. К тому же, он один из моих самых любимых людей в Риме. И он невероятно полезен, и настоящий кладезь сплетен. Если Лизас об этом не слышал, значит, этого либо не было, либо не случится».

«Посмотрим, что я смогу из него вытянуть».

Она ушла, а меня отвели на моё место. Я плюхнулся на землю, и Гермес взял мои сандалии и устроился, чтобы прислуживать мне – обязанность, которую он ненавидел. Я увидел, что занято семнадцать мест, а место, традиционно называемое «консульским», осталось пустым, как всегда в доме претора, на случай, если консул решит явиться.

Я с радостью увидел, что справа от меня сидел не кто иной, как Публилий Сир, быстро завоевывавший себе место самого известного римского актёра, драматурга и импресарио. С другой стороны от меня сидел Гай Мессий, плебейский эдил, который в том году отпраздновал необыкновенно пышные Флоралии.

«Это невероятно удачно, — сказал я Сирусу. — Я как раз собирался навестить тебя, ведь в следующем году я буду эдилом».

«Вы говорите как истинный Метелл, — сказал Мессий. — Уже планируете свои игры , а вас ещё даже не избрали. Что ж, лучшего человека для организации ваших спектаклей, чем Сир, вам не найти. Спектакли, которые он для меня поставил, прошли превосходно. Моё избрание на преторство обеспечено».

«Я работаю над двумя новыми драмами, — сказал мне Сайрус. — И шестью короткими комедиями».

«Надеюсь, ничего о Трое. Эта война уже измотана до смерти». Хуже того, Цезарь тайно нанимал поэтов и драматургов, чтобы те писали об Энее, под предлогом того, что его род, род Юлиев, ведёт своё происхождение от Юлия, сына Энея. А бабушкой Юлия была не кто иной, как сама богиня Венера. Мы все пребывали в блаженном неведении о божественном происхождении Цезаря, пока он не решил нам об этом рассказать.

«Одна из драм касается смерти Ганнибала, другая — деяний Муция Сцеволы».

«Звучит как безопасные, патриотические темы», — сказал я. «Сейчас любое упоминание о войне за границей кажется намёком на Цезаря, Габиния или Красса. А как насчёт комедий? Не думаю, что у вас есть что-то, что могло бы высмеять Клодия, не так ли?»

Его улыбка была немного натянутой. «Мне тоже приходится жить в этом городе, знаешь ли».

«Ну, ладно, забудь. Полагаю, обычные сатиры, нимфы, трусливые солдаты, коварные рабы и обманутые мужья вполне сойдут».

«У меня есть хорошая история о царе Птолемее Египетском, — сказал он. — Ты же знаешь, он приезжал сюда в прошлом году, просил денег и поддержки?»

«Я слышал. Никогда не пойму, как король самой богатой страны мира всегда нищий. Но Габиний вернул его на трон. Дело не в нём, правда?» Меньше всего мне хотелось тратить деньги на чужую репутацию. Или, что ещё хуже, рисковать нажить врага среди влиятельного человека.

«Нет, речь идёт о его приходе просить милостыню перед Сенатом. Только я представляю его ходящим от двери к двери в самых бедных районах города, одетым в лохмотья, с чашей в руке, а за ним следует отряд рабов, несущих его винные мешки. Я придумал устройство, которое позволяет ему осушать винные мешки один за другим, прямо на сцене».

Я от души рассмеялся при этой мысли. Я знал, что Птолемей и его подвиги в винопитии были совсем не такими, как описывал актёр. «Звучит заманчиво. Давай. Египтяне всегда вызывают смех». Конечно, мы считали всех иностранцев забавными, но я не сказал этого Публилию, который, как видно из его имени, был родом из Сирии.

«Рекомендую новый театр Эмилиана», — сказал Сайрус. «Вы его видели?»

«Ещё нет», — признал я. Его построил годом ранее тот же Эмилий Скавр, чьими термами я наслаждался сегодня днём. «Он такого же масштаба, как его новые термы?»

«Он больше, чем театр Помпея», — сказал Сир. «Он деревянный, но отделка невероятно роскошная, и она не успела разрушиться. К тому же, театр Помпея был повреждён во время его триумфальных игр. Слоны в панике разбили большую часть каменной кладки, а когда он устроил пожар на сцене, загорелся и просцениум. Повреждения видны до сих пор».

«Кроме того, — сказал Мессий, — театр Помпея напомнит всем о Помпее, а над ним возвышается храм Венеры Прародительницы , который напомнит людям о Цезаре. Отправляйтесь с Эмилием, и тогда вам придётся беспокоиться только о пожаре, который может сжечь половину избирателей. Он вместит восемьдесят тысяч человек».

«К тому же, — добавил Сир, — большинству людей не придётся идти так далеко. Помпеевский дворец находится на Марсовом поле, а Эмилиевский — прямо на реке, у Сублицианского моста».

«Я купился», – сказал я. «Это Эмилиан». Примерно в это время подали первое блюдо, и мы с энтузиазмом принялись за него, как и за последующие. Мне пришлось признать, что идеально свежая морская рыба – редкое лакомство в Риме, где улов обычно достигал города не менее суток. Эти рыбы и угри ещё почти дышали.

Мы уже с энтузиазмом набросились на десерт, когда в атриуме поднялся шум. Через мгновение в триклиний вошла небольшая группа мужчин . Одним из них был не кто иной, как Марк Лициний Красс. Милон вскочил на ноги.

«Консул, добро пожаловать! Вы оказываете честь моему дому!» Он бросился к старику и собственноручно провел его на почетное место.

«Чепуха, претор Урбан», — сказал Красс, явно пребывая в прекрасном расположении духа. «Я просто делаю несколько визитов после ужина в Папскую коллегию. Мы заседали весь день, и мне ужасно скучно. Я могу остаться только на короткое время».

«Оставайтесь, пока не отправитесь на Восток. Мой дом — ваш», — великодушно сказал Милон. Он хлопнул в ладоши, и место консула тут же оказалось заставлено сладостями и ледяным вином. Если Милон был более чем прав, принимая консула, то Фауста — нет. Она смотрела на него с холодностью, граничащей с презрением.

Что касается меня, то я был потрясён. Это был первый раз, когда я видел Красса вблизи после возвращения в Рим, и ухудшение состояния с момента моей последней встречи было очевидным. Он был румянец, но только на щеках и носу, и то лишь от вина. В остальном его лицо было серым и изборожденным глубокими морщинами. Его седые волосы выпадали клочьями, а жилы на шее нависали под подбородком, словно струны лиры. Сама шея была тощей, и голова на ней качалась, словно мяч на взволнованной воде.

«Скоро, — сказал Красс. — Мои легионы загонят в землю царя Орода Парфейского и его трусливых, диких всадников, и мы всех их перебьём! Римских солдат одними стрелами не напугаешь, а?»

«Конечно, мы от всего сердца желаем вам скорейшей победы, консул», — тепло сказал Майло, умудряясь сохранить улыбку. Большинство из нас выкрикнули традиционные поздравления. Даже мне удалось слабо выкрикнуть «ура».