Он кивнул. «Сделай это. И избегай этих дураков, Галла и Атея. Они начинают создавать серьёзные проблемы. Их следует арестовать как угрозу общественному порядку». Услышав подобные слова Клодия, я понял, что стоило терпеть его общество. Сердечно и лицемерно похлопав меня по плечу, Клодий откланялся и отправился на поиски кого-нибудь, кого можно было бы запугать и припугнуть.

Я не позволил ему омрачить мой прекрасный день. С приятно журчащим в голове вином я отправился в Эмилиевы термы. Это было весьма внушительное сооружение, построенное на участке земли недалеко от Форума, который два года назад как нельзя кстати очистил от разрушительного пожара. Годом ранее претор Марк Эмилий Скавр завершил строительство и освятил его во славу своих предков. Это были первые по-настоящему огромные термы, построенные в Риме. В них были прогулочные дворы, лекционные залы, небольшая библиотека и галерея для картин и скульптур, и всё это окружало главный горячий бассейн, достаточно большой для битвы триер. Мне было жаль Сардинию, куда Скавр был отправлен управлять, если он воспользовался возможностью окупить свои расходы на строительство.

Я только-только задремал на массажном столе, когда на соседний плюхнулся смутно знакомый мужчина. Нубиец, назначенный к этому столу, начал свою работу, но привычный шлепок ладонями, сложенными чашечкой, на этот раз прозвучал несколько приглушенно, потому что мужчина был мохнат, как медведь. У него было широкое лицо с грубыми чертами, и он как раз улыбался мне, обнажая крупные жёлтые зубы сквозь пухлые губы.

«Добрый день, сенатор», — сказал он. «Кажется, мы с вами не знакомы. Меня зовут Гай Саллюстий Крисп».

«Деций Цецилий Метелл Младший, — сказал я, протягивая руку. — Я видел ваше имя в списке магистратов. Вы ведь один из квесторов этого года, не так ли?»

«Верно. Я приписан к Зерновому управлению». Теперь я видел, что ему, пожалуй, лет двадцать с небольшим. Его грубое лицо и волосатость создавали впечатление, что он пожилой.

«Я пропустил последние выборы, — признался я. — Я был с Цезарем в Галлии».

«Знаю. Я слежу за твоей карьерой».

«О? Почему? Пока что он не особо выделялся». Честно говоря, мне было не очень интересно. Мне не понравился этот человек. Я всегда считал уродство прекрасным поводом для неприязни к кому-то.

«У меня литературный склад ума, — пояснил он. — Я намерен написать всеобъемлющую историю нашего времени».

«Моё участие в делах Рима было невыразимо скромным, — заверил я его. — Не представляю, что вы могли бы написать обо мне».

«Но вы же участвовали в неудавшемся перевороте Катилины, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Насколько я понимаю, с обеих сторон. Это требует редкой политической ловкости».

Мне не понравился его вкрадчивый тон, который он скрывал под лицемерным дружелюбием. И мне не хотелось обсуждать этот отвратительный инцидент, который унес столько жизней, разрушил карьеры и репутацию, и который всё ещё вызывает обиду спустя восемь лет.

«Я, как всегда, был на стороне Сената и народа, — сказал я ему. — И так слишком много внимания уделяется этому позорному делу».

«Но я слышал, что Цицерон пишет собственную историю восстания».

«Как и положено. Он был центральной фигурой, и его действия спасли Республику ценой его репутации и карьеры». Цицерон был сослан за казнь без суда главных заговорщиков. Даже в то время он не чувствовал себя в полной безопасности в Риме, несмотря на защиту головорезов Милона. Как бы мне ни было тяжело говорить о Катоне что-либо хорошее, его усилия в пользу Цицерона были героическими и сделали его ещё более непопулярным, чем он был прежде, а это уже о многом говорит.

«Но он, естественно, исказит факты в свою пользу, — сказал Саллюстий. — Потребуется более взвешенный подход».

«Вы можете попробовать свои силы в этом деле», — сказал я, уверенный, что, как и каракули большинства историков-любителей, его труд не переживет его собственной жизни.

«Сейчас такое оживленное время», — размышлял он, явно решив лишить меня сна. «Война Цезаря в Галлии, походы Габиния в Сирии и Египте, предстоящая война Красса с парфянами — кажется, даже стыдно оставаться здесь, в Риме, когда всё это происходит».

«Ты можешь забрать всё», — сказал я ему. «Варвары и восточные деспоты меня не интересуют. Будь моя воля, я бы остался здесь до конца своих дней, слонялся бы по правительственным кабинетам и дремал бы на сенатских дебатах».

«Мне это не похоже на Метелла», — сказал он. «Ваша семья славится своей преданностью высоким должностям, не говоря уже о деспотичной власти». Его тон был насмешливым, но я уловил в нём нотки зависти. Я слышал это уже не в первый раз. Это был ещё один ничтожество из непримечательной семьи, который завидовал моим родственным связям и практически беспрепятственному доступу, который они давали мне к достижению более высоких должностей.

«Я не претендую на звание типичного представителя рода . У меня нет желания завоевывать чужеземцев или отдавать Риму больше пустынь и лесов для размещения гарнизонов».

«Я понимаю, что это сложная традиция, которой трудно следовать. Ведь на памяти ныне живущих римлян род Цецилий присоединил Нумидию и Крит к империи».

«Замечательно. Нумидийцы — мятежные дикари, а критяне — самая отъявленная стая лживых, коварных псевдогреков, какую только может предложить мир». Я не был так уж презрителен к достижениям своей семьи, но что-то во мне хотело опровергнуть всё, что говорил этот человек.

«Как вы думаете, нам не следует добавлять Парфию в этот список?»

«Сегодня все хотят говорить о Крассе» , — подумал я. Впрочем, в тот год никто ни о чём другом и не говорил.

«Все пытались захватить эту часть света, — сказал я. — Никто не получил от этого особого удовлетворения. Там в основном равнины и луга, естественная среда для всадников, а не для пеших легионеров. Ты же знаешь не хуже меня, что мы, римляне, — никудышная конница».

«Я слышал, что Цезарь дает Крассу несколько крыльев галльской кавалерии, которые ему сейчас не нужны».

Я застонал. Впервые об этом услышал. Я подумал о великолепных молодых галльских всадниках, которыми командовал в Северной войне, и о том, как они безрассудно растратили свои жизни в какой-то ужасной азиатской пустыне, чтобы Марк Лициний Красс снискал славу, сравнимую со славой Помпея.

«Что-то не так?» — спросил Саллюстий.

«Ничего», — сказал я, садясь. «Они просто ещё одни варвары». Я пошёл к фригидарию , чувствуя потребность в холодной воде, чтобы прийти в себя и прочистить голову. Затем я повернулся. «Но ни одна армия не знала ничего, кроме катастрофы, когда ею командовал глупый старик. Доброго дня».

Я оставил его там и нырнул в холодный бассейн – жуткая пытка, которой я обычно страшусь, но после разговора с Саллюстием Криспом она стала облегчением. Когда я выбрался, Гермес помог мне вытереться и одеться. Холодная вода прогнала винные пары и сонливость. Прояснив мысли, я подумал, не совершил ли я серьёзную ошибку, назвав Красса глупым стариком в присутствии этого волосатого маленького ласки.

2

«Ужин у Фаусты!» — сказала Джулия, всё ещё радуясь предстоящей перспективе. «Ты не зря потратила день, если договорилась об этом!» Она сидела за туалетным столиком, пока её служанка, хитрая и коварная девушка по имени Киприя, наносила ей косметику.

«Нас пригласил Милон», – напомнил я ей, как всегда уязвлённый тем, что она едва терпит моего старого друга, который был скромным гребцом на галерах, в то время как Фауста – патриций Корнелианцев, равный Юлианам. «А он – самый важный человек в Риме». В тот год консулы были заняты другими делами, оставив городского претора человеком, обладающим реальной властью.

«Только в этом году», — сказала она, напомнив мне, что магистратура дается на год, а знатное происхождение — навсегда.

«Сегодня ты ведешь себя необыкновенно снобистски», — сказал я.

Она повернулась на табурете, и Киприя начала поправлять ей волосы. «Только потому, что я думаю, что эта дружба между тобой и Милоном приведёт к катастрофе. Он, может быть, и успешный политик, но он преступник и разбойник, не лучше Клодия, и когда-нибудь он добьётся того, чтобы тебя убили, опозорили или изгнали».

«Он много раз спасал мне жизнь», — возразил я.

«После того, как он почти всегда подвергал его опасности. Он — выскочка и опасность для всех, кто имеет с ним хоть какое-то дело, и я не понимаю, зачем Фауста вообще вышла за него замуж. Признаю, он красив и может быть довольно обаятельным, когда ему нужна ты, но это лишь в угоду его амбициям».

«В отличие от твоего славного дядюшки, который только за последние два года чуть не убил меня не менее двадцати раз?»

Она любовалась собой в серебряном зеркале. «Опасности войны достойны уважения, и Цезарь воюет за Рим». Как и все остальные, она привыкла называть его только по когномену , словно он был богом или кем-то в этом роде.

«Мы обсудим это позже», — сказал я, гордо выходя. Я горячо любил Джулию, но она боготворила дядю и не признавала его корыстных, диктаторских амбиций. К тому же, как и большинство патрициев, она разговаривала при своих рабах так, словно их не было рядом.

Катон и Кассандра, мои старые рабы, стояли в атриуме и кудахтали. Я пошёл посмотреть, в чём дело. Они уже были никому не нужны, но я знал их всю жизнь. Они стояли в дверях, глядя на улицу и качая головами.

«Что это?» — спросил я их.

«Посмотрите, кого она наняла», — сказала Кассандра.

Я выглянул из-за их плеч и крякнул, словно меня ударили в живот. Сразу за воротами стояли носилки, задрапированные бледно-зелёным шёлком, украшенные скифской вышивкой золотыми нитями. У их полированных чёрных шестов сидели на корточках четверо чернокожих нубийцев – стройная пара, в египетских килтах и головных уборах.

«Они приехали?» — спросила Джулия у меня за спиной.

«Да, — ответила я, не желая, чтобы мои рабыни услышали мои упреки, хотя они прекрасно знали, о чём я думаю. — Ты прекрасно выглядишь, моя дорогая».

И действительно, Джулия обладала природной красотой и умела её подчеркнуть. Кроме того, у неё была аристократическая осанка, которая делала её обладательницу выше и статнее, а платье её было сшито из печально известной коанской ткани, хотя и многослойное, чтобы избежать прозрачности, возмущавшей цензоров.

Мы вышли наружу и забрались в носилки, уставленные пухлыми подушками, набитыми гусиным пухом и душистыми травами. Носильщики подняли шесты на свои мускулистые плечи и понесли нас так плавно, что мы словно плыли. Гермес и Киприя шли за нами. Время от времени я слышал, как они обмениваются колкостями на рабском жаргоне. Они не очень ладили.

«Джулия, — сказал я, — учитывая расходы, связанные с эдилитетом, зачем ты наняла этот показной экипаж? Он, должно быть, стоит больше, чем наши обычные расходы за неделю».

«Это вульгарное соображение, Деций», – сказала она. «Я наняла его, потому что мы идём к Фаусте». Она искоса взглянула на меня. «И к городскому претору , конечно же. Мы не сделали бы чести нашим уважаемым хозяевам, если бы приехали в каких-нибудь развалюхих носилках, покрытых заплатанным льном, и несущихся изуродованными, разномастными рабами. Ты должен соответствовать достоинству должности, которую ищешь, мой дорогой».

«Как скажешь, дорогая», — ответил я, признавая поражение. С Джулией выиграть спор обычно было гораздо больнее, чем проиграть.

Нубийцы высадили нас на узкой улочке перед массивной дверью дома Милона. Как только я сошёл с носилок, я увидел результаты ремонта Фаусты. Целый жилой комплекс, выходивший на ту сторону дома, исчез. Вместо него на другой стороне улицы раскинулся прекрасный ландшафтный парк с фонтанами и прудами, в которых с удовольствием плескались лебеди.

«Что здесь произошло?» — спросил я, задыхаясь. «Там был пожар?»

«Ничего подобного», — сообщила мне Джулия. «Фауста посчитала этот унылый район слишком тесным, поэтому распорядилась снести часть многоквартирных домов. Всё равно они уже принадлежали Майло. Разве не прекрасно?»

«Довольно красиво», — признал я. «Но он разместил главный вход с этой стороны, потому что улица была слишком узкой, и враги не могли использовать таран против неё. В этом парке можно было построить осадную башню».

«Стоит потерпеть небольшую опасность, чтобы жить достойно. Пойдём, гости собираются».

Мы вошли, и целая орда хорошеньких молодых рабынь обоего пола окружила нас, украсив наши шеи венками из цветов, возложив венки на наши лоб, умастив наши руки благовониями и рассыпая перед нами лепестки роз. Это было ещё одно изменение. Раньше я никогда не видел в доме Милона никого, кроме грубиянов. Его ликторов на вечер отпустили, но шесть фасций были выставлены на подставках у двери в знак его власти .

Атриум также преобразился. Фауста объединила три или четыре комнаты в одну огромную, подняла потолок и добавила над дверью окно из множества маленьких стёкол, чтобы впустить солнечный свет, который появился благодаря сносу зданий напротив. Стены были расписаны великолепными фресками на мифологические сюжеты, а пол покрыт мозаикой с изображениями природных пейзажей. Мозаика была новой модой, введённой египетским послом. По периметру комнаты стояли статуи предков. Её предков, а не его.

«Вы когда-нибудь видели такое улучшение?» — спросила меня Джулия.

«Это другое дело», — признал я.

«Фауста привела меня сюда, когда начала ремонт». Она покачала головой. «Как будто Майло и правда ожидал, что она будет жить в этой тёмной старой крепости! Я часто приходила к ней, пока шли работы. Это рождало у меня бесконечные идеи».

Я почувствовал первые, лёгкие, но робкие уколы тревоги. Фауста была корнелианкой, а Юлия – юлианкой, и Джулии придётся превзойти Фаусту. При одной мысли об этом меня пробрала дрожь.

«Ах, дорогая моя, ты понимаешь, что может пройти немало времени, прежде чем мы сможем жить в таких масштабах...»

Она хихикнула, прикрывая рот пальмовым веером. «О, Деций, конечно, я знаю! Такие вещи требуют времени. Но рано или поздно ты должен унаследовать наследство отца, и, конечно же, Цезарь окажет тебе благосклонность после службы у него, и вскоре ты получишь преторианскую провинцию». Она положила руку мне на плечо и поцеловала в щеку. «Я знаю, что пройдёт четыре, может быть, пять лет, прежде чем у нас появится такое место. Пойдём, посмотрим, что будет дальше!» Дрожа в коленях, я последовал за ней.