«Полагаю, это имеет смысл», — сказал я. «Если вся цель мунеры эдила — завоевать голоса, зачем тратить их на людей, которые изначально не могут голосовать?»

Пока мы просматривали счета, появился эдил Пет.

«Опять вернулся, Метелл? Что это такое?» — спросил я его, и он придвинул скамейку. «Я тебе помогу. Планируешь ли ты в следующем году привлечь его к ответственности за сардинцев? Если сможешь, это укрепит твою репутацию». Он взял табличку с искусной печатью, открыл её и тихонько присвистнул. «Довольно щедрое пожертвование от Птолемея. Старый пьяница в тот год просто разбрасывался деньгами. Жаль, что я не смог получить их и мне».

«Дай-ка подумать!» — выхватил я монету у него. «Ха! Два таланта на расходы на Игры, в знак любви от царя Египта, друга и союзника Рима».

«Ничего противозаконного в этом нет», — напомнил мне Пэтус. «Он сделал это достоянием общественности».

«Но это улики. В любом случае, я уверен, что Скавр заслуживает порки и изгнания, но он не тот, кто мне нужен. Продолжайте искать», — сказал я остальным.

Пет покачал головой. «Какие шоу устроил этот человек? Первые бегемоты, когда-либо увиденные в Риме. Ты хоть представляешь, во сколько обошлась доставка бегемотов в Рим? Потребовался целый корабль, превращенный в большой аквариум для каждого животного. И крокодилов тоже. Впервые показанных публике.

«Крокодилы, да?» — спросил я. Сегодня все роняли мне на колени эти лакомые кусочки. «Теперь бегемоты и крокодилы не из Галлии, правда?»

«Нет, но он выбрал удачное время, — продолжал Пет. — В тот год и в следующий, если вы были влиятельным человеком и старый Птолемей мог вам оказать какую-либо услугу, всё было сделано. Александрийцы выгнали его, но он мог получить всё, что угодно, из своих поместий вверх по реке: газелей, львов, леопардов, слонов. Всё, что ему было нужно, — это ваш голос и ваше влияние. Если бы у него не было так мало наличных, он бы скупил весь Сенат. К счастью для Эмилия Скавра, он смог привлечь Птолемея в тот первый год, когда у того ещё оставалась часть его сокровищ».

К полудню мы сократили количество документов до такого количества свитков и табличек, что хватило бы на корзину объёмом в бушель. Я одолжил храмового раба, чтобы он понес корзину, и вместе с ним отправился в Зерновой отдел, чтобы составить отчёт.

Ликтор постучал в дверь рукоятью фасции , и когда привратник открыл её, мы вошли, не дожидаясь разрешения. Безволосый евнух-мажордом вошёл в атриум, весь в негодовании, но я оборвал его прежде, чем он успел произнести хоть слово.

«Приведи Лизаса!» — рявкнул я. Визжа и заламывая руки, евнух поспешил прочь. Через несколько минут появилась Лизас.

«О, сенатор Метелл! И претор Милон! Какая неожиданная радость!» Он старался изо всех сил, но даже его мастерство не могло скрыть мертвенно-серого цвета его лица. И это нельзя было приписать только прогрессирующим болезням. «Что привело вас…»

Я проскользнул мимо него. «Мы сейчас поговорим с вами». В сопровождении Милона и его ликторов я вышел в один из боковых двориков. У пруда с крокодилами я осмотрел спящих животных, которые, казалось, не двигались с тех пор, как я видел их в последний раз, в ту ночь, когда было обнаружено предполагаемое тело Атея Капитона. Я обошел его по периметру, пока не нашёл животное, на которое указывала Юлия той ночью. У него всё ещё висела золотая проволока, обмотанная вокруг клыка в верхней челюсти. «Вот он», — сказал я.

Майло снял тогу с пурпурной каймой и бросил её ликтору. Затем он бесстрашно перепрыгнул через перила в воду, которая была по щиколотку на краю бассейна.

«Претор!» — закричал Лизас, вне себя от тревоги. «Это дикие твари! Они…»

Майло проигнорировал его. Он сжал одной рукой морду существа, а другой обхватил его тело сразу за передними лапами. Затем, не прилагая больших усилий, чем большинство мужчин, поднимающих крупную собаку, он поднял его на ноги. Чудовище немного подергивалось, но прохладная ноябрьская погода, похоже, истощила его силы.

Майло подтащил существо к краю бассейна, и я потянулся к золотистому блеску. Мне удалось зажать проволоку между ногтями и медленно высвободить её из зуба. Когда она вылезла, я увидел, что к концу проволоки, которая была во рту животного, прикручен пучок фиолетово-чёрных нитей. Резким движением всего тела Майло швырнул огромное чудовище в воду, и оно скрылось под водой, лениво взмахнув хвостом.

Лизас не стала возмущаться, когда Майло вылез из машины и снова надел тогу. «Давай вернёмся в дом», — сказала я.

В большом зале для аудиенций сидел Лизас. «Как нам решить этот вопрос?» — устало спросил он.

«Мой старый толстый друг, — печально сказал я. — Если тебе дорога жизнь, говори скорее, к нашему великому удовольствию».

«О, — сказал он, почти выдавив улыбку, — я теперь не очень-то ценю свою жизнь». Он глубоко вздохнул, почти закрыл лицо руками, затем выпрямился и сел. «Но я всё равно должен служить своему королю. Чего вы от меня хотите?»

«Люди, которых вы прячете на этой вилле, — сказал Милон, — Атей и Сильвий. Они должны вернуться со мной в Рим и предстать перед судом».

«Друзья мои, — сказал Лизас, — это посольство. По договору я не обязан никого вам выдавать. Это Египет».

«Дело уже вышло за рамки публичного позора, Лиза», – сказал я ему. «Ты был в сговоре с Атеем Капитоном по меньшей мере три года, с того самого момента, как он согласился стать агентом царя Птолемея в Риме». Лиза промолчал, и я продолжил: «По поручению Эмилия Скавра он обратился к Птолемею за взяткой, выяснил, сколько денег Птолемей мог раздать, и дал понять, что готов стать его слугой за определённую плату. На что Птолемей его купил? На виллу близ Александрии? На большое поместье в Дельте с сотнями крестьян, которые должны были его обрабатывать?» Лиза всё ещё молчал.

«Одна услуга была нужна Птолемею больше всех остальных. Он хотел помешать Крассу получить командование в Сирии. Когда Птолемей был здесь, в Риме, Красс публично унизил его, предложив откровенно фальшивое толкование Сивиллиных книг. Он знал, что Красс жаден до алчности больше всех остальных римлян. Птолемей мог справиться с Помпеем; он мог справиться с Цезарем. Он не мог и не хотел иметь дело с Крассом».

Лизас по-прежнему молчал.

Но даже самые героические усилия Атея Капитона и его союзников оказались тщетны. Сколько бы голосов он ни купил на деньги Птолемея, Красс мог купить ещё больше. Если бы Птолемею не пришлось заплатить Габинию так много, чтобы вернуть его на трон, возможно, ему бы это удалось, но этому не суждено было сбыться. Должен признать, однако, что проклятие было удивительно хитрым приёмом. Оно лишило Красса всей оставшейся у него римской поддержки. И кто знает? Возможно, это было даже вполне хорошее проклятие. Если что-то и привлекало внимание богов, так это эта церемония.

Лизас снова глубоко вздохнул. «Это казалось таким уместным. Красс расстроил Его Величество, неверно истолковав пророческие книги, а Его Величество отомстил проклятием подкупленного трибуна».

«Это была идея Атея?» — спросил его Милон.

Лизас кивнула. «Он был очень воодушевлён. Он всегда мечтал создать по-настоящему мощное проклятие, и теперь у него были ресурсы для этого».

«Потому что он знал, что Аристон Кумский был продажным. Он знал это, потому что сам Красс купил этого человека, чтобы тот дал ему совет по поводу мошеннического прочтения Сивиллиных книг. С возвращением Птолемея к власти в Александрии у него появились деньги, чтобы купить у Аристона поистине уникальное проклятие, содержащее высшее имя власти».

У дверей поднялся шум, и в зал для аудиенций вошли двенадцать ликторов. За ними вошёл Помпей.

«Гней Помпей Магнус, консул Рима, — устало произнёс Лиза. — Какую честь ты мне оказываешь».

Помпей посмотрел на Майло и меня. Мы оба кивнули, и я поднял кусочек золотой проволоки с разноцветными нитями. Он повернулся к Лизе: «Покажи их, египтянин».

«Это египетская территория, консул», — сказал Лизас. «Как бы я ни уважал вас, сенат и народ Рима, я должен настаивать на соблюдении договорных обязательств между нашими странами».

«Лиса, — сказал Помпей, — я потерял терпение по отношению к царю Птолемею. Рим потерял терпение. Знаешь, что я сделаю, если ты не приведешь этих людей, Лиса? Я знаю, что ты знаком с храмом Беллоны на Марсовом поле, рядом с моим театром. Сенат всегда собирается там, чтобы обсудить дела иностранных послов».

«Я был там много раз, консул», — подтвердил Лизас.

«Превосходно. Знаете ли вы об особом чине жрецов, называемых фециалами? В прежние времена они сопровождали армию к вражеской границе и бросали копьё, посвящённое Марсу, во вражескую землю, объявляя войну богам. Это было практично, когда наши враги были всего в одном-двух днях пути отсюда, но теперь они слишком далеко. Вместо этого перед храмом есть участок голой земли с колонной посередине. Этот участок считается вражеской территорией, и когда мы идём на войну, фециал бросает туда копьё Марса».

«Мне знаком ваш обычай», — сказала Лизас.

«Хорошо. Потому что завтра я пойду в храм Беллоны и объявлю этот участок земли Египтом. Фециал метнет в него копьё Марса. Я потребую, чтобы Сенат объявил войну Египту, и он это сделает. Трибуны убедят народные собрания проголосовать за меня, а я пойду за головой Птолемея. После этого я могу посадить на трон одного из его детей, а могу и нет. Если захочу, сделаю фараоном Деция Метелла. Я смогу делать всё, что захочу, потому что буду абсолютным владыкой Египта. Понимаешь меня, египтянин?» Последняя фраза была выкрикнута Помпеем парадным голосом, что было опасно для любых хрупких предметов поблизости.

Лизас поник, его последние остатки неповиновения исчезли. Он обратился к мажордому, и тот поманил ликторов Майло. Они прошли в глубь поместья.

«Вот так-то лучше», — сказал Помпей. «Возможно, ещё что-нибудь удастся уладить. Птолемей сильно оскорбил нас как резнёй александрийцев, так и этим беспрецедентным вмешательством во внутреннюю администрацию Рима. Но мы давно привыкли иметь дело с пьяницами-развратниками, а за раскаянием следует прощение. И, конечно же, возмещение ущерба».

«Я хочу только служить своему королю», — сказала Лиза.

Через несколько минут ликторы вернулись, держа двух мужчин за шиворот. С ловкостью, выработанной многолетней практикой, они бросили их на полированный мраморный пол у наших ног.

«Ты устроил нам необыкновенное развлечение, Атей Капитон, — сказал Помпей. — Что ты можешь сказать в своё оправдание?»

Атей с трудом поднялся на колени. Сильвий остался лежать ничком, отчаявшись. Атей бросил на нас безумный взгляд. «Я говорю, что я в посольстве, и меня нельзя трогать!»

«Лиса счел нужным отказаться от этой посольской привилегии», — сказал ему Помпей.

Атей повернулся к Лизе: «Ты египетская свинья!»

«Такие выражения», - сказал я, - «приличествуют человеку, который был вам верен до тех пор, пока мы не оказали давление на его короля».

«Вы всё ещё не смеете меня трогать!» — крикнул он. «Я — народный трибун, и моя личность неприкосновенна по древнему закону».

«Атей, – сказал я, – по тому же древнему закону, который дарует народным трибунам неприкосновенность, им запрещено отсутствовать в Риме даже на один день. Ты лишился своей должности и всех своих привилегий». Я с некоторым удовлетворением увидел, как на него опустилась завеса страха, а безумный вызов исчез из его глаз. «Тебе не повезло с временем года, – сказал я. – Летом ты мог бы доехать до побережья и сесть на корабль, идущий в Египет. Ты же прятался здесь, пока погода не улучшится, не так ли?» Я покачал головой. «Тебе всё равно следовало рискнуть».

«Атей, — сказал Помпей, — тебе предстоит пережить редкое событие. Завтра ты будешь присутствовать на собственных похоронах в моём театре, где сможешь объяснить собравшимся сторонникам, почему на костре лежишь не ты, а какой-то несчастный раб, похожий на тебя ростом и телосложением». Он подал знак ликторам. «Уведите их. Не выпускайте их из рук. Завтра они мне нужны живыми».

Ликторы вытащили обоих, оба были настолько парализованы ужасом, что не могли ходить самостоятельно.

«Лиса, — сказал Помпей, — я не подниму на тебя руку, но ты больше не желанные гости в Риме. Передай Птолемею, чтобы он прислал к нам другого посла, с длинным списком услуг, которые Птолемей готов нам оказать». С этими словами Помпей и его ликторы удалились.

Майло посмотрел на меня: «Ты готов идти?»

«Я скоро приду».

Майло ушёл со своими ликторами. Мы с Лизасом остались одни. Лизас больше походил на труп, чем на человека.

«Лайзас, ты ведь не послала этих головорезов убить меня, правда?»

Он покачал головой. «Это был Сильвий; он ускользнул, как только мы услышали, что тебя назначили судьёй . В то время Сильвия никто не искал. Ты слишком знаменит для своей специальности. Я рад, что они потерпели неудачу».

«Почему крокодил?»

Он пожал плечами. «Они пришли утром, и я спрятал их, как мы и договаривались. Атей сказал мне, что намерен убить раба и изуродовать его, чтобы народ подумал, что их трибуна убили. Это обезопасило бы его и одновременно вызвало бы волнения в Риме. Я подумал: меня так долго обвиняли в том, что я бросаю людей на съедение крокодилам, разве не забавно попробовать? »

«Что ты теперь будешь делать?»

«Я должен пойти и написать письмо моему королю».

«Почему бы не донести свое сообщение лично?»

Он покачал головой. «Вы выбрали настолько неудачное время, что достигли кульминации своего расследования одновременно с новостями из Александрии. Помпей и Сенат, возможно, предпочли бы смягчить ситуацию. Теперь же, как посредник, я должен взять на себя всю вину за то, как всё обернулось. Я слишком стар для этого, и, к тому же, устал от жизни».

«Мне будет тебя не хватать», — сказал я. Он был странным человеком, но не мог не понравиться мне.

«Оставь меня. Надеюсь, остаток твоей жизни будет благополучным». Он знал, что не стоит надеяться на мир.