Итак, Красс подкупил Аристона, выдав ему желаемое толкование. Возможно, в Книгах действительно говорилось , что нам не следует поддерживать Птолемея армией, но я почему-то сомневался в этом. Красс умел добиваться желаемого. Аристон реагировал на подкуп или угрозы. Он жил скромно в Риме, но, насколько я знал, покупал себе прекрасное поместье в Кумах для своей пенсии. Или, возможно, он просто хотел остаться в живых – вполне понятный мотив. Вряд ли я узнаю об этом в ближайшее время. У меня не было ни времени, ни средств, чтобы прочесывать Италию в поисках беглого мага.

Я направился на юг, к Виа Сакра. Оставалось одно место, которое я ещё не посетил в ходе своего двойного исследования.

В доме Атея Капитона было ещё больше народу, чем в мой предыдущий визит. На этот раз вместо просителей на улице собрались бездельники, которые постоянно преследуют в кошмарах тех, кто должен управлять Городом: вечные недовольные, которые, казалось бы, бездельничают, но в любое время готовы кричать, спорить и бунтовать. Пара оставшихся трибунов поддерживала их в состоянии яростного негодования.

Верные уникальной римской традиции, все близлежащие стены были покрыты граффити – уникальным явлением латинской расы. Краской всех цветов радуги были написаны лозунги, такие как: « Смерть аристократам!» , «Тень трибуна Атея взывает к крови!» и «Да падет проклятие Атея на Красса и всех его друзей!» Всё это было написано коряво и ещё хуже написано. В Риме чрезвычайно высокий уровень грамотности, главным образом для того, чтобы граждане могли заниматься этим видом искусства.

При моём приближении мужчины подталкивали друг друга локтями, бросая друг на друга многозначительные взгляды, как это обычно делают мужчины. Понятия не имею, что они хотят сказать этими жестами, но, похоже, им это занятие нравится. Возможно, оно даёт им чувство собственной значимости.

«Вам здесь не рады, сенатор», — сказал трибун, в котором я узнал Галла, когорту Атея, который отчаянно пытался помешать Крассу командовать Сирией.

«Почему меня должны приветствовать?» — спросил я. «Меня назначили судьёй с преторианскими полномочиями. Это не требует приветствия».

«Ты один из них!» — закричал злодей с тощим лицом.

«Один из кого?» — спросил я. «Один из граждан?»

«Ты аристократ!» — крикнул в ответ мужчина.

«Да заткнитесь же вы все!» — крикнул я. «Меня не какой-нибудь претор назначил! Меня назначил Тит Анний Милон! Полагаю, это имя вам знакомо». Теперь их рычание стихло. Возможно, они и не были сторонниками Милона, но, как и большинство римских уличных головорезов, они его боялись.

«Не нужно устраивать беспорядки», — неохотно сказал Галлус. «Что вам здесь нужно, сенатор?»

«Я хочу поговорить с марсианским другом Атея, Секстом Сильвием».

Мужчины, стоявшие у двери, переглянулись. «Его здесь нет», — сказал один из них.

«Вот так? Где он может быть?»

«Мы… мы не знаем. Некоторые из ближайших друзей трибуна покинули Город. Когда трибуна могут убить, кто в безопасности?» Мужчина посмотрел на остальных в поисках согласия и поддержки. Я понял, что они не знают, как действовать. Лидеры маленькой фракции Атея исчезли .

«Их, наверное, тоже убили!» — сказал кто-то из толпы у двери. Ропот усилился.

Я обернулся. «Трибун Галл! Я хочу поговорить с вами наедине. Пойдёмте со мной».

«У вас нет полномочий приказывать мне, сенатор», — кричал он, привлекая внимание аудитории. «Но, в отличие от фракции Красса, Помпея и остальных аристократов, я уважаю римские институты». Он обратился к толпе. «Друзья мои, я вернусь, как только приведу этого человека в порядок».

Мы шли по улице, скрываясь от посторонних глаз и ушей. Через несколько кварталов находился небольшой парк, окружавший святилище гению места этого района, представленное здесь в традиционном стиле в виде скульптуры змеи, карабкающейся по невысокой колонне. Увядшие гирлянды украшали его основание, а голуби клевали подношения – хлеб и фрукты, оставленные местными жителями. Я сел на каменную скамью, а Галл сел рядом.

«Трибун, на чрезвычайном совещании, созванном Помпеем после ухода Красса, ты сказал, что не знал заранее о возмутительном поведении Атея в тот день».

«И я говорил только правду», — настаивал он. Здесь, вдали от толпы, он говорил разумно, как слуга народа. «После люстра я отправился в храм Весты с Помпеем и другими трибунами, и мы все поклялись в этом перед её огнём».

«Хорошо. Мне нужно знать кое-что о трибуне Атее».

«Я знал его только по нашим общим публичным выступлениям», — сказал он, по-видимому, желая дистанцироваться от этого человека.

«Вот это, в принципе, мне и нужно знать. По каким вопросам вы сотрудничали?»

«Ну, конечно же, лишив Красса командования в Сирии. Все знают, какой ущерб будет нанесён Риму, если он…»

«Какие еще дела?» — настаивал я.

«Других дел не было. Не для Атея Капитона!»

«Вы хотите сказать, что вы вдвоем провели почти целый год у власти, только и делая, что противостоя Крассу?»

«Ничего подобного! Я работал с Педукеем над восстановлением речных причалов и ходатайствовал перед верховным понтификом о продлении Сатурналий на один день и реформе календаря, который пришёл в ужасный вид, а ещё нужно уладить все эти дела с аграрными законами и земельными комиссарами…»

Я поднял руку, чтобы остановить поток слов. В последнее время все жалуются на переработку.

«Я вижу, что ты исчерпал себя, служа народу, как и подобает всякому трибуну. Неужели Атей Капитон не озаботился ни одним из этих неотложных дел?»

Он неловко поерзал. «Нет, конечно. Для Атея это был всего лишь Красс».

«А как же все эти петиционеры, которые осаждали его дом? Как ему удалось сохранить их поддержку?»

Подавляющее большинство этих людей только и делают, что отнимают время у трибуна. Зачастую им просто нужен важный слушатель, который выслушает их жалобы. Если у них и возникают серьёзные проблемы, они обычно настолько незначительны, что их может решить вольноотпущенник, раздав несколько монет. Этими вопросами занимались сотрудники Атея. Те немногие, у кого были серьёзные жалобы, Атей передавал другим трибунам. Он не пользовался особой популярностью у нас.

«Разве это никому не показалось странным? Должность трибуна — всего лишь один шаг в политической карьере. Любой здравомыслящий человек использует её, чтобы заводить контакты, оказывать услуги, которые принесут ему выгоду в будущем, и, возможно, даже немного обогатиться, в рамках закона. Как же Атей содержал свою довольно дорогую должность, если всё, что он сделал, — это оттолкнул от себя самого богатого человека в мире?»

«Атей происходил из знатной всаднической семьи; вы видели его дом».

«Да ладно, ничего подобного! Вы же не хуже меня знаете, что если он не оказывал выгодных политических услуг важным людям, то ему приходилось покупать необходимую поддержку. Для этого требуется гораздо больше, чем состояние богатой всаднической семьи. Чьи деньги он тратил, если не свои собственные?»

«Он раздавал серебро довольно щедро, — сказал Галл. — Но я не собирался спрашивать. Возможные источники довольно ограничены, знаете ли». Последние слова он произнес невнятно, словно не хотел говорить даже это.

Я прекрасно понимал, что он имел в виду. Красс, конечно же, не финансировал собственную оппозицию. В итоге от устранения Красса больше всего выиграли двое: Помпей и Цезарь. Конференция в Луке годом ранее, по идее, уладила их разногласия, но никто не принял её за временную политическую уловку, чтобы утихомирить ситуацию дома, пока двое из Большой Тройки были на заграничной службе, а третий занимался важнейшими поставками зерна.

«Можете ли вы рассказать мне что-нибудь ещё о Капитоне? Какие необычные посетители к нему приходили, иностранцы, которых могли видеть рядом с ним, какие-нибудь другие странности в его поведении?»

«Сенатор, я редко видел его, разве что на Форуме, когда мы обсуждали этот единственный вопрос. Я был слишком занят, чтобы общаться с ним. Его увлечение иностранными религиями и колдовством было общеизвестно, но общественная жизнь в Риме полна чудаков».

«Совершенно верно. Что ж, трибун, благодарю вас за сотрудничество». Мы оба встали.

«Это ужасное дело, — сказал Галл. — Надеюсь, вы найдёте убийцу. Он был трибуном, и его не следовало трогать, пока он был у власти». Он поправил складку тоги. «Кроме того, я рад, что этот мерзавец мёртв».

Я вернулся на Форум, по пути остановившись перекусить у уличных торговцев. С похвальной умеренностью я запил всё это ничем не крепче воды.

Проходя по Форуму, я поприветствовал нескольких друзей, но не остановился, а поднялся по нижнему склону Капитолия к Табулярию, главному архиву Римского государства. Там я нашёл вольноотпущенника, ответственного за цензорские записи.

«Чем я могу вам помочь, сенатор?» — спросил он. Его окружали рабы, которые, на удивление, выглядели занятыми, ведь в том году проводилась перепись населения.

«Мне нужны документы, подтверждающие пригодность покойного трибуна Гая Атея Капитона к должности». Поскольку пригодность кандидатов на должность находилась в ведении цензоров, Капитон должен был предоставить им справку о его возрасте, имуществе, военной и политической деятельности. Мужчина ушёл, качая головой в знак неразумного отвлечения времени занятого чиновника. Это уже было неактуально.

Я ждал его среди шороха и треска папируса, грохота деревянных переплётов с восковыми табличками, стука свинцовых печатей, пока рабы и вольноотпущенники выполняли самую, как известно, утомительную работу, предписанную конституцией. Хорошо, что нам приходилось делать её всего раз в пять лет.

«Вот, сенатор», — сказал архивариус, протягивая мне небольшой свиток папируса. Я развернул его и прочитал.

В этом не было ничего особенного. Атей утверждал, что обладает минимальным имуществом, необходимым для получения всаднического статуса, и что пятнадцать лет назад цензоры Корнелий Лентул и Геллий Публикола приняли его в сословие всадников. Он прослужил в легионах необходимое количество кампаний под командованием Лукулла, Метелла Кретика, Помпея и Филиппа, того самого, что славился рыбными прудами. Я заметил, что большую часть своей службы он провел на Востоке – в Македонии и в войнах с Митридатом, Тиграном и их наследниками, а также в преследовании разбойников, которое неизбежно отнимает у армии в этой части света так много времени, даже когда там номинально царит мир. Возможно, подумал я, именно в эти годы Атей пристрастился к странным, чуждым религиям и магии. Восточный мир полон колдовства.

Ранее он не занимал выборных должностей, но, с другой стороны, для должности трибуна они не обязательны. Однако он служил в аппарате нескольких действующих чиновников, что было вполне неформальным образом, как это было принято в те времена. Ему не нужно было перечислять их в декларации цензорам, но, как и многие наши менее значительные политические светила, он, похоже, считал своим долгом похвастаться своими связями с сильными мира сего. Одна из них сразу бросилась мне в глаза: три года назад он служил помощником эдила Марка Эмилия Скавра, устроителя великолепных игр и бича всех мерзких культистов, которые не могли заплатить за него.

Я вернул свиток угрюмому вольноотпущеннику и вышел на портик, возвышавшийся над широкими ступенями Табулярия. В тот день открывался прекрасный вид на Форум: ясный зимний свет высветил выбеленные тоги кандидатов, которые занимались тем, чем должен был заниматься я. Там же были и преторы и консулы следующего года, эдилы, трибуны и квесторы – среди них, на мой взгляд, едва ли можно было найти честного человека. За исключением, конечно, Катона, который баллотировался в преторы. Он был единственным неподкупно честным человеком в общественной жизни. К сожалению, Катона я терпеть не мог.

Я спустился по ступеням. Я потерял самую многообещающую зацепку, но отсутствие Аристона заставило меня вернуться мыслями к другому подозрительному иностранцу, Элагабалу. Элагабал был из Сирии. Атей Капитон служил в Сирии не при одном проконсуле. Связь была слабой, но она была. Римляне, претендовавшие на государственную должность, должны были участвовать в определённом количестве кампаний, а это означало идти туда, где шла война. Я служил в Испании и Галлии, но, сложись обстоятельства иначе, я, возможно, служил бы в Сирии. Но теперь я вспомнил слова Элагабала, сказанные мной, когда я выходил из его дома, и понял, что должен был последовать их примеру, но не понял их смысла.

Дом не изменился, и я надеялся, что не найду его заброшенным, как дом Аристона. Над дверью красовалась змея, глотающая собственный хвост, и я вспомнил, что видел кольцо такой же формы на пальце Атея, когда единственный раз разговаривал с ним. На мой стук дверь открыл здоровенный стражник.

«Бессас, приведи своего хозяина». Мужчина на мгновение бросил на него сердитый взгляд, а затем исчез внутри.

«Как же, сенатор Метелл, я не ожидал увидеть вас так скоро. Пожалуйста, входите». Он улыбнулся, но улыбка эта была несколько натянутой. Я последовал за ним вверх по лестнице в сад на крыше. «Могу ли я узнать, что привело вас обратно?»

«На днях, после того как я поговорил с вами, я посетил Эшмуна и Аристона, и я обнаружил, что они оба во многом такие, как вы их описали: Эшмун — сравнительно безобидный мошенник, а Аристон — ученый с высокой репутацией».

Он самоуничижительно поклонился. «Как видите, я не лжец».

«Сегодня я вернулся в дом Аристона, но он бесследно скрылся».

Глаза его расширились. «Неужели у этого человека совесть нечиста?»

«Это или здоровый страх смерти. Над вашей дверью нарисован символ — змея, глотающая свой хвост. Что это означает?»

Он выглядел озадаченным, но не колебался. «Это очень распространённый символ во многих частях света. Он означает творение и вечность. Я видел примеры в искусстве Египта и Греции, а также на Востоке».

«Понятно. Атей Капитон носил кольцо такой формы. Может быть, он получил его от тебя?»