В тот миг, когда мой человек с ножом пошатнулся от невидимого удара, я пнул его ногой в живот и отбросил назад. В тот же миг я оказался на ногах и бросился вперед, попав ему в челюсть своим цестусом , услышав хруст кости, одновременно вонзая кинжал ему в бок. Он с хрипом упал, и я увидел, как Гермес кружит вокруг последнего человека, вооруженного коротким мечом, ухмыляясь, когда они переминаются с ноги на ногу на зыбкой почве. Я услышал хлопанье ставней, крики и грохот вокруг. Я протянул руку и схватил мечника за тунику сзади, резко дернув. В тот миг, когда он потерял равновесие, Гермес метнулся вперед и нанес ему два удара, справа и слева, рядом с висками. С тихим хрустом мягкой кости человек упал, как жертвенный бык. Мальчик и вправду хорошо справлялся.

Что-то ударило меня между лопаток, сопровождаемое криком, женским проклятием, и цветочный горшок едва не задел Гермеса. Тогда я понял, что поразило моего второго нападавшего: соседи швыряли вещи. Это почти автоматическая реакция римлян на шум уличного бунта. Они бросают предметы из окон или выходят на крышу и сбрасывают черепицу. Это их способ дать обидчикам понять, что им следует перенести спор в другое место.

«Пошли!» — сказал я Гермесу. Наклонился, чтобы схватить тогу, и мы бросились бежать, как можно быстрее уходя из зоны поражения. Я видел, как ветеранов-драчунов убивали цветочными горшками и черепицей.

«Ты ранен?» — спросил я Гермеса, когда мы отошли на безопасное расстояние.

«Я? Больно? Их было всего четверо».

«Ты зазнался, да? Значит, я старею. Один из них меня как минимум дважды поцарапал».

«Эта кровь твоя? Дай-ка взглянуть».

«Твоя забота трогательна, но мы почти дома. Пусть кто-нибудь другой обо мне позаботится».

«Вы собираетесь сообщить об этом?»

Я помолчал, размышляя. «Нет, лучше не надо. Слишком велика вероятность, что тот, кто нанял этих хамов, — это тот, кому мне придётся подчиняться. Пусть гадают, кто бы они ни были».

К этому времени мы уже почти добрались до моей двери. В моей жизни я много раз попадал в засаду, и обычно это случалось рядом с моим домом. В таком хаотичном городе, как Рим, самый простой способ убить кого-то — это спрятаться возле его дома и ждать, пока он сам к тебе придёт.

Джулия была там, когда дверь распахнулась, и сердито посмотрела на него. «Надеюсь, это не вино на тебе».

«Нет, моя дорогая, просто кровь».

«О, Деций! Когда же ты наконец послушаешь меня и наймёшь телохранителей? Кассандра! Киприя! Принеси воды!» И всё это время он втаскивал меня в дом, обняв за плечи, словно я вот-вот упаду в обморок.

«Телохранители?» — возмутился Гермес. «Я был с ним!»

«О, замолчи, мальчик! Деций, где ты ранен? Сядь сюда». Она толкнула меня на табурет и стянула с меня одежду. Появились рабыни с тазами и тряпками. Киприда была в восторге, но старая Кассандра делала это так много раз, что её просто раздражала лишняя работа.

«Сиприя, — сказала Джулия, — возьми эту тогу и замочи её в холодной воде, пока кровь не высохла». Девушка отнесла её на расстоянии вытянутой руки, сморщив нос от отвращения. Джулия промокнула моё порезанное ухо и бок. Влажная ткань была приятно прохладной. «Боюсь, эту тунику уже не спасти», — вздохнула она.

«А моя шкура восстанавливается сама собой?» — спросил я.

«Перестань жаловаться. Такого бы не случилось, будь ты хоть немного предусмотрителен. Ты опять нажил врагов, да?»

«Не личные», — сообщил я ей. «Я расследую кое-что, о чём некоторые стороны предпочли бы не сообщать. Вы слышали о вчерашних событиях на Форуме?»

«Сегодня утром, как только вернулся в Город, я отправился в бани. Я слышал об этом от жён большинства мужчин, которые были с вами на ступенях базилики».

«Значит, вы слышали, что меня назначили судьей , в дополнение к другому расследованию Папской коллегии?»

«И Мило дал тебе всю полноту преторианской власти, а это значит, что тебе, как минимум, нужен эскорт из ликторов. Тебе просто нравится бегать и шпионить в одиночку». Она натерла мне бок жгучей мазью и прикрыла небольшую ранку подушечкой, пока Кассандра забинтовала её вокруг моего тела.

«В любом случае, — сказала Джулия, — это всего лишь одно расследование, не так ли?»

«Я в этом уверен».

«Кассандра, принеси чистую тунику и разорви эту на тряпки». Она промокнула кончик моего левого уха, которое теперь стало чуть короче правого. «Ты будешь выглядеть перекошенной», — сказала она.

«В следующий раз мне придётся драться с левшой. Может, получится их помирить».

Кассандра пришла с чистой туникой, и Джулия натянула её на моё бедное, избитое тело. Она взяла меня за руку. «Иди, поешь и расскажи мне всё».

После ужина мы задержались за фруктами, сыром и вином, которое Джулия разбавила слишком большим количеством воды. Она с большим вниманием слушала мой рассказ о событиях знаменательной ночи накануне и о том дне, который как раз подходил к своему благодатно-спокойному завершению.

«Как странно», — сказала она, когда я закончил. «Не убийство — такие случаи, конечно, довольно распространены в наши дни, — а его тело, изуродованное дикими зверями, говоришь? Что нам с этим делать?»

«Я думаю, вы затронули важную мысль».

"Как же так?"

«Эти убийства — обычное дело. Да, в этом деле замешан трибун, но это всего лишь юридическое осложнение; мотив тут ни при чём. Сегодня утром я сетовал, что в этом деле так много отвлекающих факторов, и этот странный способ устранения трибуна — один из них. Что скажете, если мы просто избавимся от отвлекающих факторов? Забудем о запрещённом имени, проклятии и участии богов. Давайте забудем о диких животных, Дружелюбных или о чём бы то ни было ещё. Что же нам осталось?»

«Убийство».

«Именно. Могущественный политик по имени Атей пытался помешать другому могущественному политику по имени Красс и был убит за свои старания. Что поставлено на карту?»

Она задумалась на мгновение, а затем ответила, как Цезарь: «Политическая власть дома и богатства Парфии за рубежом».

«Именно. Видишь ли, Юлия, теперь никто не сражается и не убивает из-за религии, если вообще когда-либо сражался. Иногда это делают из мести или ревности; но здесь мы имеем дело с влиятельными людьми, а среди этого класса в Риме в наши дни все схватки и убийства совершаются ради богатства и власти».

«Чтобы обрести богатство и власть?» — спросила она.

Или же помешать врагу их заполучить. Давным-давно Цицерон научил меня очень важному политическому принципу: Cui bono? Кому это выгодно? Давайте рассмотрим проблему с этой точки зрения.

Юлия восторженно улыбнулась. Она любила философию. «Давай займёмся этим. Кому это выгодно, если Красс завоюет Парфию?»

«Красс так считает. Его сыновья тоже. Почти никто другой. Даже его солдаты не наживутся на этом, ведь Красс такой скупой и скряга».

«Так кто же выиграет, если он потерпит поражение?»

«Его политические враги – легион. Люди, которые должны ему деньги, которых тоже много. Помпей, который хочет присвоить себе всю военную славу мира. Даже твой дядя, Гай Юлий Цезарь, которого Красс всё больше смущает. В последний год Помпей оказал ему больше помощи, чем Красс. И, конечно же, Ород Парфянский получает от этого выгоду, сохраняя свою страну и трон».

«Но действительно ли Ород получает выгоду в долгосрочной перспективе?»

"Что ты имеешь в виду?"

«Если он победит Красса, то кто-то другой будет отправлен мстить за честь Рима. Ему просто придётся столкнуться с гораздо более компетентным римским полководцем».

«Вы правы, — сказал я. — Об этом стоит подумать».

Она самодовольно улыбнулась. «Недаром я племянница Юлия Цезаря».

«И, — продолжал я, — в этом замешаны и другие страны. Красс отправляется отвоевывать Сирию у Габиния, который годами там воевал и вёл переговоры. В более широком смысле, есть ещё Египет. Габиний вернул Птолемея на трон. Птолемей и Красс не испытывают друг к другу симпатии. Красс выступал против использования римского оружия для поддержки египетского царя». Что-то шевельнулось у меня в глубине души. «Минутку. Разве там не упоминалось что-то о справке из Сивиллиных книг?»

«Я думала, что мы отбросим религиозные мотивы как ненужные отвлекающие факторы», — сказала она.

«Так и было. Итак, на чём мы остановились?»

«Я как раз обсуждал политические последствия убийства, но у тебя от усталости и вина глаза разбегаются. Пойдём, дорогая, тебе пора спать». Она взяла меня за руку, и я покорно последовал за ней.

Несмотря на усталость, мне было трудно заснуть. Проведя большую часть трёх лет в сражениях в Галлии, я не уснул из-за небольшой уличной стычки, несмотря на несколько новых болей. Скорее, меня беспокоило назойливое, неотступное ощущение, что меня сбивают с толку. Несмотря на многообещающий разговор с Юлией, я чувствовал, что расследование святотатства почему-то важнее. Я просто не мог понять, почему. Этого было достаточно, чтобы пожалеть о возвращении в Галлию.

Ну, почти.

11

Коренной римлянин знает настроение Форума гораздо лучше, чем настроение жены, детей и близких родственников. Ведь с детства он проводил там значительную часть почти каждого дня. Именно поэтому, когда мы должны быть в отъезде по делам заграницы или даже когда спасаемся от жары и тесноты Города в загородной вилле, что-то в нас тоскует по Форуму. Несмотря на наше имперское величие, мы всё ещё деревенский народ. Наши предки всю жизнь жили в непосредственной близости от Форума. В те времена он был не только местом собраний. Это был также единственный рынок в Риме, а также место проведения большинства религиозных церемоний. Невозможно переоценить центральное значение Форума в жизни каждого римлянина.

Эти мысли промелькнули у меня в голове, когда я шёл к нему на следующее утро, обрабатывая почти беспрецедентное количество порезов и синяков. Я решил, что проблема в том, что я слишком долго отсутствовал. Я утратил невыразимое чувство того, что чувствовал и думал Форум. Почти три года жизни в Городе выпали из моей памяти, а письма друзей давали лишь смутное представление о том, что там происходило.

Проведение расследования в Риме в значительной степени сводилось к поиску соответствий и связей. Обычно моё восприятие этих вещей было чрезвычайно острым, но сейчас всё было не так: мой выбор времени, моя суждения, моя способность ощущать жизнь и опыт Города. Я был уверен, что, если бы я провёл в Городе последние три года непрерывно, я бы давно пришёл к общей точке, объединяющей все эти события.

Посреди таких размышлений я добрался до самого Форума и понял, что настроение там отвратительное. В этом и заключалась моя чувствительность. Накануне настроение было буйным. Сегодня же было мрачно и угрюмо. Люди не кричали, а бормотали. Сенаторы на ступенях не столько спорили, сколько шипели друг на друга, словно гнездо потревоженных змей.

Перед курией я увидел весьма примечательное транспортное средство: огромные носилки, задрапированные разноцветными занавесями, шесты из полированного чёрного дерева были увенчаны золотыми львиными головами с драгоценными камнями вместо глаз. Над их крышей раскинул крылья золотой стервятник. Это были носилки египетского посла Лизы. У шестов стояла дюжина роскошно одетых носильщиков, терпеливых, как быки.

курии стояло несколько сенаторов . Это были люди, которым нужно было присутствовать на заседаниях комитетов, организовывать жюри присяжных, а зачастую и просто сенаторы, которым больше нечего было делать. Я вошёл в гущу одной из таких групп и кивнул в сторону носилок.

«Что происходит?» — спросил я.

«Старый Лизас появился около часа назад, — сказал человек по имени Сульпиций. — Он выглядел как приговорённый к смертной казни. Потребовал немедленной встречи с Помпеем. Они оба сейчас там».

«Должно быть, плохие новости из Египта, раз этот толстый извращенец встал так рано», — написал другой.

«Когда же из Египта приходят хорошие новости?» — фыркнул Сульпиций.

Затем заговорил претор по имени Гутта: «Много хороших новостей для Габиния».

«Что ты имеешь в виду?» — спросил я его.

«Разве ты не слышал? Говорят, старый Птолемей заплатил ему десять тысяч талантов, чтобы вернуть его жирный зад на трон. Потребовалось три сражения, чтобы это сделать, но теперь Флейтист — король, а Габиний возвращается домой богатым».

«Я знал, что Габиний восстановил Птолемея», — сказал я. «Я узнал об этом, как только вернулся в Рим. Мне казалось, что всё прошло довольно бескровно. С кем он сражался?»

«Это одна из принцесс подняла восстание. На её стороне было много александрийцев. Кто же это был?» Гутта почесал голову, страдая от обычной для римлян проблемы с урегулированием египетской династической политики.

«Клеопатра?» — спросил я. «Она ужасно молода, но она единственная во всей семье, у кого есть хоть какой-то ум».

«Нет, это была одна из других», — сказал Сульпиций. «Береника, вот она».

«Беренис?» — спросил я. «Я её знаю. Эта женщина не способна организовать следующую вечеринку, не говоря уже о мятеже».

«Она вышла замуж за человека по имени Архелай, — сказал Сульпиций, — македонянина, чей отец был одним из военачальников Митридата. Говорят, он был настоящим воином».

Мне показалось, что я его помню: один из тех суровых профессионалов, которые удерживали на троне Египта выродившуюся македонскую династию, поддерживая любого из претендентов, который относился к ним лучше всего.

«А вот и Лиза», — сказала Гутта.

Я поднял взгляд на вход в курию и увидел, как Помпей выходит под руку с Лизой. Он похлопывал посла по плечу, словно пытаясь его успокоить. Лиза рассталась с консулом и спустилась по ступеням, вытирая лицо. Его косметика растеклась, хотя утро было прохладным.

Я поднялась по ступенькам ему навстречу. «Лиза, что случилось?»

«Ах, друг мой Деций! Среди ночи из Александрии пришла ужасно тревожная депеша».

«Старый Птолемей сдох, да?» — спросил я, не в силах представить, что что-то ещё могло бы так сильно расстроить Лизу. «Ну, это случается со всеми, и таких случаев много…»