К этому времени уже почти наступил полдень. Я без колебаний простился с покойным Атеем, которого теперь сопровождали лишь трое или четверо отважных сторонников Клодия, людей, по-видимому, не страшащихся злобных тварей подземного мира.

Когда я шёл обратно в Город, опустив голову и заложив руки за спину, я, должно быть, был похож на одного из тех философов-перипатетиков, которые размышляли на ходу. Или, может быть, они говорили на ходу. Что-то в этом роде. Как бы ни было велико моё отвращение к философии и её практикам, большинство из которых, по моему мнению, лучше было бы заняться чем-то полезным, например, пасти гусей, я поймал себя на том, что пытаюсь разложить свою проблему по категориям и подкатегориям, как это любят делать философы, при этом чувствуя себя при этом очень умными.

Мне предстояло провести два расследования: первое – выяснить, откуда Атей Капитон узнал Тайное Имя Рима. Второе – найти убийцу или убийц того же Атея Капитона. Рассуждая философски, можно предположить, что эти два случая либо связаны, либо нет. Кажется, это называется силлогизмом. Я не уверен и не собираюсь спрашивать философа.

Если они были связаны, не могли ли Атея убить, чтобы скрыть личность его информатора? Если да, то найди убийцу, и я найду предателя Тайного Имени, и всё будет очень аккуратно. К сожалению, в этом деле не было заметно никаких признаков аккуратности. Напротив, оно слишком разрослось. Оно затрагивало внешние войны, внутреннюю политику, амбиции людей великих и мелких, а также богов и духов подземного мира.

Но что, если большинство этих элементов были второстепенными, а истинная мотивация, лежащая в основе всего этого, перводвигатель, если хотите, был чем-то общим? Это то, что я называю связующим звеном, и, обнаружив его, я провёл ряд расследований, хотя и немногие из них были столь же странными, как это. Возможно, связующее звено лежит прямо на виду. Секрет в том, чтобы игнорировать всё не относящееся к делу. Это бывает очень сложно, когда не относящиеся к делу детали столь красочны и увлекательны, как в данном случае. Мне никогда раньше не приходилось принимать во внимание Дружелюбных .

Я усвоил одну вещь, которую, насколько мне известно, ещё не сформулировал ни один философ. Дело в том, что голод не способствует лучшему мышлению. Желая улучшить свои умственные способности, я отправился на поиски еды.

Риму повезло: чтобы найти винный магазин, не нужно далеко ходить. Они здесь на каждом углу, и почти в каждом есть несколько столиков и скамеек, где можно отдохнуть, поразмыслить и понаблюдать за происходящим. Я нашёл такое заведение в нескольких кварталах от Форума, занял столик и с не совсем свойственной мне сдержанностью дождался еды, прежде чем приступить к вину.

С ясностью ума, вызванной сытым желудком, я искал вдохновения (Бахус был очень вдохновляющим богом). Я попытался изложить факты так, как я их получил. С чего всё это началось?

Во-первых, Атей проклял Красса. Точнее, он проклял экспедицию Красса и всех, кто в ней участвовал. Не слишком-то это помогло. Красс не был популярным человеком, просто перед ним многие были в долгу. Предложенная им война не была популярной. Но разве всё это не вдохновило бы на столь ужасные преступления? Разве убийство Красса не было бы проще, быстрее и уместнее? И кому была выгодна эта катастрофа? Во-первых, царю Парфии, некоему Ороду, у которого, насколько мне известно, не было сторонников в Риме. Оппозиция в Риме не имела ничего общего с симпатией к парфянам, которые были всего лишь очередной стаей варваров, пожирающих конину. Опять же, если бы Ород хотел предпринять превентивные действия, почему бы не нанять человека с кинжалом вместо трибуна с проклятием? Это было бы дешевле и, вероятно, эффективнее.

И раз Красса так всемерно ненавидели, зачем убивать Атея? Большинство противников Красса, должно быть, были лишь рады его поражению, когда его экспедиция была проклята. Во всем Городе единственным человеком, способным убить Атея за его поступок, был младший Марк Красс, остро ощущавший оскорбление, нанесенное его семье, и многое потерявший в случае поражения войны отца. Он высказал мне вполне разумное и похвальное желание высечь Атея кнутом, как только тот уйдет в отставку. Скрывал ли он куда более зловещие намерения? Я в этом сомневался. В нем было слишком много отцовской бесстрастности и бесстрастности. Тем не менее, я не исключал его из списка возможных кандидатов.

Затем было проклятие, а точнее, Тайное Имя Рима. Неужели Атей был убит, чтобы скрыть личность человека, разгласившего это имя? Это выглядело более многообещающе. К тому же, это наводило на мысль о заговоре. По своему многолетнему опыту я знал одно: легче спрятать слона под кроватью, чем скрыть заговор в Риме, особенно если в нём замешаны не только важные персоны, но и иностранцы, такие как колдуны, которых я опрашивал. Иногда кажется, что заговорщики действительно охотно говорят, стоит только дать им повод.

Я уже начал терять терпение по отношению к Бахусу, когда он одарил меня одной из своих идей: я был сосредоточен на проклятом и убитом, но что, если это всего лишь незначительные жертвы нападения, направленного на сам Рим? Это казалось многообещающим и взъерошило мои патриотические, республиканские перья. В конце концов, негодование по поводу проклятия было вызвано не нападением на Красса, которого никто не любил, а тем, что оно угрожало Риму. Опять Ород? Но для какого-то варвара-тирана в брюках и с длинными рукавами дело с проклятием казалось невероятно тонким. Если, конечно, ему не помог римский предатель.

Я понял, что слишком усердно пытаюсь переложить вину на внешнего врага. Мне не хотелось верить, что римляне снова оказались втянуты в братоубийственную внутреннюю войну. Желание верить или не верить во что-либо — враг любого рационального мышления.

Каким-то образом я понял, что что-то упускаю из виду. Я был уверен, что упускаю какой-то мотивирующий фактор, объединяющий центр, своего рода двойную связь, в которой пересекались все запутанные нити этого сводящего с ума дела. Я в отчаянии грохнул чашкой по столу.

«Что-то не так, сенатор?» — спросила полная молодая служанка.

«Я получаю недостаточно вдохновения», — сказал я ей.

«Я подумал, что, может быть, это потому, что твой кувшин пуст».

Я посмотрел на осадок, бурлящий на дне кувшина. «Так оно и есть. Ну, это легко исправить. Принесите мне ещё».

Она взяла пустой кувшин и вернулась с полным. «Вдохновения не обещаю, но вино хорошее».

Возможно, я немного неуверенно шёл по Форуму, возвращаясь обратно. Даже для самого популярного места для сплетен в мире, здесь царил некий переполох. Самозваные ораторы вели агитацию перед кучками бездельников, сидя у подножий памятников; люди болтали без умолку, словно были в курсе мировых событий; сенаторы стояли на трибунах и ступенях больших общественных зданий, яростно споря о том или ином.

«Деций Цецилий!» Это был Катон, стоявший в портике храма Кастора и Поллукса. Он был с Саллюстием Криспом, волосатым болваном, которого я встретил в банях несколько дней назад. Как раз то, что мне было нужно. Человек, который долгие годы был одним из моих самых нелюбимых римлян, был дружелюбен с моим последним объектом неприязни. Ну что ж. После того, как накануне вечером я публично пожал руку Клодию, я мог улыбаться, несмотря на всё это.

«Есть ли прогресс в расследовании?» — спросил Катон. От него пахло винной бочкой, но и от меня тоже. На мгновение я задумался, какое именно расследование он имеет в виду, но потом понял, что он, возможно, не знает о первом.

«Дела идут хорошо», — солгал я. «Я искал Майло, чтобы сделать доклад».

«Слышал ли ты, какой слух гуляет по городу?» — спросил Саллюстий. «Люди сообщали, что видели фурий прямо здесь, в Риме!» Он ухмыльнулся, явно гордясь своей смелостью произнести это имя вслух. «У них, как говорят, головы ведьм, змеи вместо волос, длинные клыки, тела стервятников, огромные когти и хвосты, как у змей».

«Я всегда знал, что они будут выглядеть точь-в-точь как изображения на греческих вазах», — сказал я.

«Ходят слухи, что они пришли уничтожить Атея Капитона за его святотатство», — сказал Саллюстий.

«Асклепиод говорит, что он мёртв по меньшей мере два дня назад», — сказал я им. «Почему они всё ещё здесь торчат?»

«Я хочу знать, откуда взялся этот слух, — раздраженно сказал Катон. — Как будто люди и так недостаточно на взводе».

«Уверен, я понятия не имею», — сказал я ему, солгав уже второй раз за несколько минут.

Ликтор поднялся по ступеням и остановился передо мной, снимая фасции . «Сенатор, консул Помпей хочет поговорить с вами. Пожалуйста, пройдите со мной».

«Меня вызывают», — сказал я. «Прошу прощения, господа».

«Не позволяйте нам задерживать вас», — сказал Катон.

Пожалуй, мне стоит пояснить наш иронический тон. В эпоху Первого Гражданина раболепие было правилом, но тогда римские сенаторы возмущались, когда их вызывали, словно лакеев восточного деспота. Консул имел право созывать заседание Сената, но не имел власти над отдельными его членами. Нас всех раздражали деспотичные методы Помпея, возможно, проистекающие из его незнания конституционных норм. Помпей, как я уже говорил, был политическим болваном.

Я последовал за ликтором во временную Зерновую контору, устроенную в Храме Согласия. Здесь Помпей и его свита располагали свою штаб-квартиру, и отсюда он регулировал и контролировал снабжение зерном Рима и всех его владений. Мы прошли через вестибюль, где рабы, вольноотпущенники и их надсмотрщики просматривали груды документов, ежедневно прибывавших со специальными курьерами. Их сортировали, сокращали до удобного размера и докладывали Помпею и его ближайшим советникам. Гонцы отправлялись обратно с распоряжениями для многочисленных римских наместников и закупщиков по всему миру. Это была чрезвычайно эффективная организация.

Мы вышли на крытую террасу, и Помпей поднял взгляд от широкого стола, усыпанного папирусом. «А, вы его нашли. Остальные, позвольте нам уйти». Остальные мужчины вышли с террасы, словно солдаты, отправленные в отставку, и мы остались одни.

«Какой прогресс, сенатор?» — спросил Помпей. Я рассказал ему то немногое, что узнал за этот день, и он раздраженно покачал головой. «Что бы ни убило этого негодяя, я уверен, это была не какая-то змееголовая греческая гарпия».

«Полагаю, гарпии живут на поверхности, — сказал я, — и, хотя они и проказливы, они не так страшны, как Дружелюбные. И красивее, если верить картинам».

«Знаю. Мне просто неинтересны сказки, пугающие детей. Мне нужно кого-то бросить этой толпе, прежде чем она выйдет из-под контроля». Это было необычайно прямолинейное заявление, даже для Помпея.

«Скоро я придумаю тебе имя», — сказал я.

«Нет, если только вы не будете пить меньше вина».

«Это никогда не мешало мне исполнять свой долг», — кипя от злости, сказал я. Уже само по себе было ужасно, что этот самоуверенный солдат окликнул меня, словно бродячего раба, но мне ещё приходилось выслушивать его ругательства.

«А как насчет вашего другого расследования?»

«Другое расследование?» — невинно спросил я.

«Да», — нетерпеливо сказал он, — «тот, который поручает вам раскрыть, кто выдал Тайное Имя Рима».

«Ну вот и вся способность Папской коллегии хранить секреты».

«Вы серьёзно? Трое мужчин на той встрече рассказали мне всё в течение часа».

Я рассказал ему о своём расследовании и о тех, кого я уже опросил. «Всё это кажется довольно неправдоподобным, и я подозреваю, что преследую совсем не тех людей», — солгал я. На самом деле, я был уверен, что нашёл нечто важное, но не чувствовал необходимости рассказывать ему что-либо преждевременно.

«Скорее всего. Сирийские шарлатаны! Кумские учёные! Забудьте о них. Найдите мне какого-нибудь аристократа, который строит заговор против Красса, а скорее всего, и против меня, а возможно, и против Цезаря. Я знаю, что в Сенате их полно, и ваша семья в этом отношении не отстаёт».

«Когда моя семья выступила против тебя, Гней Помпей, мы никогда не плели заговоров за твоей спиной. Мы говорили открыто». Несомненно, вино сделало мой язык немного свободнее, чем следовало.

Он покраснел, но быстро взял себя в руки. «Именно так. Что ж, не все в августейшем собрании столь отважны, и немало членов, называющих себя моими друзьями, замышляют погубить меня и моих коллег. Подозреваю, что один или несколько из них подговорили Атея, и, вероятно, сразу же после этого избавились от него».

Как и большинство людей, достигших огромной власти за счёт чужих тел, Помпей повсюду видел заговоры и интриги. Конечно, когда ведёшь себя так, как он, Цезарь и Красс, сам создаёшь заговоры и интриги против себя.

«Не могу сказать, было ли это направлено лично на вас, — сказал я ему, — но подозреваю, что вы правы, полагая, что его устранили сообщники, а не враг. Я говорил с этим человеком лишь однажды, но он показался мне неуравновешенным, не тем, кого заговорщик захочет оставить рядом после того, как его уже использовали».

«А убийство трибуна повергло весь Город в истерику, отвлекая всех от настоящего дела — самого проклятия».

«Совершенно верно», — признал я. В конце концов, это интервью может оказаться не таким уж и бесполезным.

«Ну, вернись к делу. Дай мне знать, как только узнаешь что-нибудь существенное». Он снова уткнулся в бумаги на столе. Я сдержался, чтобы не отдать честь и не развернуться на каблуках, словно уволенный солдат. Вместо этого я вышел, размышляя, делился ли Помпей своими мыслями или же сеял смуту по каким-то своим причинам. Поскольку я не был склонен думать о Помпее ничего хорошего, я склонялся ко второму варианту.

Когда я вышел на ступенях храма, то, что безрезультатно терзало меня на задворках сознания, внезапно всплыло на поверхность. Тело Атея нашли на тосканском берегу реки. Почему именно там? Он был закутан в странную мантию, но его никто не видел с тех пор, как он произнес проклятие. Неужели он действительно пробежал весь путь от Капенских ворот до реки и перебежал через один из мостов, оставшись незамеченным, в этом броском наряде средь бела дня?