Я направился к Марсову полю, размышляя о предстоящем годе. Я ни на секунду не усомнился в этом человеке. Это была не старуха, видящая предостережения богов в каждой птице, пролетающей мимо её окна. Это были люди, живущие на реке и знающие все её капризы. Если они говорили, что наводнение надвигается, значит, если не случится ничего дурного, оно обязательно наступит.

Я обошёл Бычий форум, вышел через Карменталиды и направился по длинной улице, ведущей к театру Помпея. Вдоль улицы располагались некоторые из наших небольших, но, тем не менее, прекраснейших храмов. Помпей расширил и благоустроил улицу, чтобы облегчить доступ к своему театру, первому постоянному театру, построенному в Риме. Веками цензоры старались не допустить в город деградирующего греческого влияния, считая его угрозой общественной морали.

Огромный комплекс взаимосвязанных зданий возвышался над плоской равниной Марсова поля, словно выброшенный на берег кит. На одном конце находился огромный театр с храмом наверху, а от него тянулись роскошный портик и здание Сената, окруженные великолепными садами. Помпей мог бы сделать кое-что действительно стоящее, если бы нанял кого-то компетентного, кто бы всё это для него продумал.

Я вошёл в театр и остановился в огромном полукруге зрительных мест, вмещавшем, как говорили, сорок тысяч зрителей. На сцене актёрская труппа репетировала, судя по всему, трагедию; актёры без масок выглядели странно. Наверху, перед храмом, собралась небольшая толпа. Я начал подниматься, чувствуя себя рабом на Играх, которого задвинули на самые высокие места, откуда открывался самый дальний вид на происходящее.

Группа головорезов выстроилась своего рода почётным караулом вокруг изуродованных останков покойного, неоплаканного Атея Капитона. Я не стал его разглядывать, ведь пришёл сюда за профессиональным мнением. Вместо этого я любовался храмом, который не видел с момента его завершения.

Храм Венеры Победоносной, по необходимости, был довольно небольшим. Даже если вы от природы склонны к столь странным архитектурным сочетаниям, по-настоящему огромный храм на месте театра не построишь. Однако его пропорции были изысканны. Особенно красивы были стройные коринфские колонны с изящными каннелюрами, увенчанные ветками аканта.

«Нет признаков активности из Города?» — спросил я человека, командующего головорезами, которого я смутно помнил среди сопровождающих Клодия.

«Нет. Полагаю, все воздержатся до похорон. Остальные трибуны произнесут воодушевляющую траурную речь и будут вести себя так, будто не испытывали к нему ненависти. А потом, если убийца или убийцы не будут найдены, они начнут всё разбирать».

«Если это произойдёт, веселью не будет конца», — согласился другой. Эти люди были знатоками толп и беспорядков.

Я подошёл к краю верхней террасы рядом с храмом и посмотрел через перила высотой по пояс. Здание с ярусами арок внизу напоминало огромный мраморный барабан. Внутри каждой арки стояли статуи, все специально заказанные для театра. Мы так тщательно разграбили все греческие города, что почти не осталось оригинальных произведений искусства, достойных внимания, поэтому теперь мы пригласили опытных скульпторов, чтобы они сделали для нас копии знаменитых скульптур.

Я высунулся, чтобы лучше рассмотреть, и оперся рукой на одну из мачт, установленных в массивных бронзовых подсвечниках, расположенных на некотором расстоянии друг от друга вдоль верхней части внешней стены. В дни театральных представлений эти мачты поддерживали веларий , огромный навес. Веларий Помпея был полосатым пурпуром, потому что он никогда не стеснялся напоминать людям о своей воинской славе. Конечно, полосы были сделаны не из настоящего тирского пурпура, который использовался для одеяния триумфатора . Столько тирской краски стоило бы больше, чем весь театральный комплекс. Скорее, она была сделана из краски, извлеченной из обычной раковины трубы и смешанной с различными местными красителями. Я узнал об этом от старого торговца красками из Остии. Эффект был почти таким же, как у настоящего пурпура, но в отличие от тирской краски эта имитация выцветала со временем и под воздействием солнца.

За театром простирались обширные здания Марсова поля. Они не были так высоко расположены, как те, что теснились внутри стен, и поэтому создавали более тонкое ощущение пространства. Самым большим из них был цирк Фламиния. Он был меньше Большого цирка, но построен в основном из камня, в то время как Большой был в основном деревянным. Между группами зданий простирались широкие зеленые полосы. В этой части Рима жить было гораздо приятнее, чем в Риме внутри померия , но местный житель просто не чувствовал себя в Риме, пока не оказывался за стенами.

«Впечатляющий вид, не правда ли?»

Я обернулся и увидел позади себя Асклепиода. Это был невысокий человек в традиционном медицинском одеянии, с седыми волосами и бородой, уложенными по греческому обычаю, с плетеной серебряной повязкой на лбу. Он был врачом школы гладиаторов Статилия Тавра и моим старым другом. Он также, по его скромному утверждению, был ведущим мировым экспертом по ранам, нанесённым оружием. В этой профессиональной деятельности он помогал мне во многих расследованиях. В других своих обязанностях он перевязывал, зашивал и умащал меня больше раз, чем я мог сосчитать. Я взял его за руку, которая оказалась поразительно сильной для человека его роста.

«Рад снова тебя видеть», — сказал я, разглядывая его. «Ты немного поседел, но в остальном не изменился».

«Ты тоже прежний, только с несколькими новыми шрамами. Юный Гермес говорит мне, что вы вдвоем покоряете Галлию практически без посторонней помощи».

«Он молод и склонен хвастаться. Сейчас кажется, что кто-то пытается развязать настоящую войну прямо здесь, в Риме».

«Правда? Как это может быть?»

«Ты не слышал, что случилось? Об отъезде Красса, проклятии и убийстве прошлой ночью?»

«Я слышал кое-какие слухи в школе, но я очень занят и мало слежу за политической жизнью Рима. Я иностранец и не могу голосовать, так какой в этом смысл?» Мы подошли к катафалку, и он критически оглядел храм. «Это очень странное место для строительства храма, не правда ли?»

«Вы тоже не знаете эту историю?»

«В Риме есть много такого, чего я не понимаю, хотя и живу здесь уже долго».

«Что ж, цензоры веками боролись с любыми попытками построить театр в Риме. Они говорят, что пьесы — это преходящее легкомыслие, к тому же они иностранные, выродившиеся и, простите меня, греческие. Поэтому Помпей, когда он хотел отполировать свою репутацию, построив нам постоянный театр, поставил этот храм над сиденьями, чтобы можно было сказать, что сиденья — это на самом деле лестница, ведущая к храму».

Он улыбнулся. «Это довольно изворотливый трюк, учитывая вашу репутацию прямолинейного народа».

«У нас есть свои моменты».

«И ваша концепция развращающего влияния озадачивает меня. Я трачу дни, латая раны тех, кто сражается на ваших погребальных играх, кто гибнет десятками на этих зрелищах, и чьи тренировочные бои так же кровавы, как и некоторые обычные битвы. Вам нравятся гонки на колесницах, которые едва ли менее опасны, чем войны, и способствуют толпам. И всё же вы боитесь осквернения Софокла и Эсхила?»

«Но мунера — это религиозные обряды во имя умилостивления наших мертвецов», — сказал я ему.

«Драма и комедия — это также празднества в честь богов».

«Но, — заметил я, — они поощряют более мягкие чувства, такие как страх и жалость, в то время как наши Игры поощряют такие добродетели, как суровость и мужественность. Поверьте, учитывая, как мы обращались с остальным миром, стоит нам проявить хоть минутную мягкость, и персы, сирийцы, ливийцы и иберы в мгновение ока вцепятся нам в глотки, не говоря уже о галлах и германцах, которые уже на полпути к нашей цели».

«Если вы настаиваете, — проворчал он ворчливо. — Но как вы можете совмещать своё отвращение к человеческим жертвоприношениям с подачей человеческой крови теням умерших, это бросает вызов моим способностям рационализировать».

«Но у гладиатора шансы выйти из боя живым выше, чем у всех», — сказал я ему. «Видишь? Это другое дело». Иногда я просто не понимаю греков.

«Я полагаюсь на ваше знание предмета. А теперь давайте взглянем на этого несчастного политика». Он хлопнул в ладоши, и по ступеням взбежали двое мужчин. Это были его рабы – египтяне, говорившие только на родном языке своей страны и сами являвшиеся искусными хирургами. Они владели искусством перевязки, доступным лишь тем, кто изобрел мумии. По безмолвному жесту Асклепиода они сняли с трупа рваный плащ и одежду, оставив его практически голым. В отличие от римлян, они не испытывали суеверного страха перед прикосновением к трупам. Бандиты с любопытством наблюдали за ними.

«Возможно, ты обратился не к тому человеку, Деций», — сказал Асклепиод. «Я лечу гладиаторов, а не бестиариев » . Он имел в виду тех, чья специальность заключалась в сражениях с дикими зверями на играх. Это было гораздо более низкое призвание, чем фехтование.

«Думаешь, это было животное? Каэсти и шипастые дубинки могут оставлять раны, похожие на эти».

«Кто здесь эксперт?» — раздраженно спросил он. «На самом деле, я думаю, это могут быть следы от нескольких животных. Здесь следы когтей и зубов, а здесь рана», — он указал на огромный косой разрез, пересекающий ребра несчастного, — «похоже, от удара большим кнутом». Он наклонился ближе и велел рабам перевернуть тело на живот. «Здесь есть и другие следы, порезы и…» — он пробормотал какие-то иностранные слова, и один из рабов осторожно ощупал кровавую впадину на затылке, — «вдавленный перелом, который мог быть нанесен дубинкой. Похоже, на него напали с оружием сзади, а звери — спереди».

«Подобно осужденному, которого люди с копьями бросают на растерзание львам?»

«Возможно, хотя эти нападения сзади были не просто подталкиваниями. Как этот человек смог оценить столь красочную и полную кончину?»

Я дал ему сокращенную версию истории, опустив, конечно, часть о Тайном Имени Рима.

«Ага», – сказал он, хлопнув в ладоши от восторга, услышав такую совершенно дикую историю. «Это гораздо лучше, чем обычное грязное убийство ради выгоды или мести. Прямо как в одной из драм», – он махнул рукой в сторону сцены, где актёры всё ещё гарцевали. «В самом деле, думая о них», – его лицо стало ещё серьёзнее, – «будь я более религиозным человеком или более суеверным…» – он позволил голосу стихнуть.

«А что потом?» — настаивал я.

«Этот человек совершил тяжкое оскорбление богов. В древних сказаниях, увековеченных в великих пьесах, боги уготовили особенно суровое наказание тем, кто их сильно оскорбил».

Вопреки здравому смыслу, меня охватил страх. «Ты же не имеешь в виду Фур-»

Он предостерегающе поднял палец, заставляя меня замолчать. «Я имею в виду, что иногда они выпускают Дружелюбных из подземного мира, чтобы мучить грешника до смерти». Он использовал этот знаменитый эвфемизм, потому что произнести имя этих ужасных созданий означало привлечь их внимание. «Говорят, что эти духи божественного мщения наделены природным оружием, достаточным, чтобы причинить тот же вред, что мы видим здесь». Он легкомысленно махнул рукой. «То есть, я мог бы так предположить, будь я суеверен».

Его скромная оговорка опоздала для некоторых из нас. При первом же его замечании бандиты отшатнулись от безобидного трупа, вытаращив глаза от ужаса. Двое из них развернулись и бросились к выходам, так искусно спроектированным для того, чтобы с максимальной быстротой заполнять и опустошать театр. Чудесно , подумал я. До наступления ночи по городу разнесётся очередной слух: Дружелюбные разгуливают по Риму!

«А я всегда считал тебя самым разумным из людей», — сказал я.

«И я тоже. Я просто не хотел оставлять ни одной возможности неисследованной».

«Понятно. Ну, оставив пока в стороне природу существа, напавшего на него, и максимально точно следуя мирским предписаниям, можете ли вы рассказать мне хоть что-нибудь о том, как он умер?»

«Начнем с того, что его, вероятно, убили не там, где нашли».

"Почему нет?"

«Он мёртв уже как минимум два дня, а возможно, и три. Прохладная погода ему помогла. Летом он бы уже был очень агрессивным».

«Он и так не из приятных собеседников, но я понимаю твою точку зрения».

«Он практически обескровлен, как и следовало ожидать при столь обширных ранах. Эти следы на запястьях, — он указал на синяки, окружающие оба сустава, — указывают на то, что он был связан в какой-то момент и боролся с путами».

«Значит, нападавших было как минимум двое», — размышлял я.

«Если только он не участвовал в его связывании, я бы предположил, что это так. Это не неслыханно, но я считаю это сомнительным в данном случае. Впрочем, это ваша область знаний. И это, — сказал он, выпрямляясь, — всё, что я могу вам сказать на данный момент. Я проконсультируюсь со своим коллегой, который лечит раны бестиариев , и, если узнаю что-нибудь ценное, сообщу вам».

«Я благодарен за всю вашу помощь».

Он отмахнулся от моей благодарности. «Одно развлечение того стоит. Это гораздо интереснее, чем зашивать обычные раны. Во время похода в Галлию вам случайно не попадалось какое-нибудь необычное оружие, способное нанести необычные раны?»

Итак, мы немного поговорили о делах, и я рассказал ему о поистине отвратительном новом оружии, которое, как мы обнаружили, используют некоторые восточногалльские племена, – фальксе . У него была рукоять, достаточно длинная для двух рук, и клинок длиной два фута или больше, изогнутый, как коса, и острый с внутренней стороны. Одним взмахом он мог отрубить человеку ногу. Асклепиод проявил к нему большой интерес и выразил сожаление, что не смог осмотреть столь впечатляющую рану. Я пообещал ему, что верну ему фалькс для его обширной коллекции оружия.

Наконец мы расстались, пообещав вскоре встретиться за ужином. Он позвал своих египтян, которые, казалось, молились над телом Атея, словно и они видели в его печальном состоянии некое страшное проявление мести богов подземного мира.