Он поморщился. «В лучшем случае дальние родственники. Финикийцы основали Карфаген много веков назад, а пунийцы поклонялись Ваалу, но их обычай сильно деградировал, несмотря на то, что город богател и процветал. Как вам известно, они совершали самые ужасные акты человеческих жертвоприношений».

«Они были варварами, как бы хорошо они ни одевались», — сказал я.

«Тем не менее, их обычаи, должно быть, доставляли некоторое удовлетворение их богам, ибо эти божества благословляли их множеством побед. В конце концов, конечно же, — поспешно добавил он, — боги и оружие Рима одержали верх, хвала всем Ваалам».

«Это был тяжелый бой, — признался я, — но он сделал из нас солдат».

Я мягко выразился. Одна только Первая Пуническая война длилась двадцать четыре года непрерывных военных кампаний – сухопутных, морских сражений и осад. Карфагеняне громили нас гораздо чаще, чем мы их, но в конечном итоге мы стали непревзойденно воинственной и воинственной державой, к добру или к худу. До этого мы просто воевали с нашими италийскими соседями и постепенно расширяли свои владения на полуострове. Но мы отвоевали у Карфагена Сицилию, а вместе с ней и первый вкус империи. К концу Третьей Пунической войны у нас были владения в Испании, Галлии и Африке, а Карфаген превратился в груду развалин.

«Аристон — другое дело. Он очень глубокий знаток путей богов и духов. Многие начинающие учёные и историки обращаются к нему за советом по этим вопросам».

«И какой культ он возглавляет?»

Пожимает плечами. «Я не знал, что у него есть что-то подобное. Конечно, люди, занимающиеся тайными исследованиями, часто распространяют злонамеренные и пугающие слухи. Возможно, какой-то суеверный или недоброжелательный человек дал ложную информацию о нём».

«Возможно, так оно и было». Я встал. «Что ж, благодарю вас за помощь и гостеприимство. Уверен, что смогу сообщить, что вы не имеете никакого отношения к скандальному поведению трибуна». Я не был ни в чём подобном уверен, но и под присягой я не был.

«Рад познакомиться с вами, сенатор», — сказал он, провожая меня к своей двери. «Скоро вы станете чиновником с большим авторитетом, а я знаю, что предыдущее знакомство делает человека гораздо более доступным». Он всё ещё рассчитывал подкупить меня. Я ничего не сказал, чтобы развеять его подозрения.

До дома Эшмуна, стоявшего неподалёку от старого Бычьего форума, в квартале многоквартирных домов, отвратительных даже по римским меркам, пришлось идти довольно долго. Рядом с его дверью были нарисованы всякие грязные мистические знаки, и я был уверен, что найду внутри грязного, с безумным взглядом сумасшедшего. Вместо этого я обнаружил благоустроенный городской дом человека с солидным достатком.

Сам Эшмун, как и описывал Элагабал, был правдоподобным, льстивым шарлатаном. Этот мошенник гордо демонстрировал своё мистическое яйцо – изящный предмет из гладкого золота размером с детскую голову. Мне пришлось принять как должное, что внутри обитает священный змей. Эшмун тоже пытался меня подкупить, и я снова проигнорировал эту попытку, оставив впечатление, что, возможно, когда-нибудь вернусь. Его оккультные познания явно распространялись лишь на его мошенничество, а ограбление богатых и доверчивых дам – далеко не последнее место в моём списке невыносимых проступков.

До жилища Аристона пришлось идти ещё долго, и по дороге я остановился пообедать и немного отдохнуть. Я немного расслабился, и ходьба стала более-менее терпимой. Проходя через Форум, я увидел Милона, возвращавшегося с утреннего суда. Я спросил его, не слышал ли чего-нибудь от нашего чудаковатого трибуна.

«Ни слова, ни единого упоминания с момента проклятия», — сообщил он мне. «У него дома собралась банда, но ни один проситель не смог к нему попасть».

«Тогда его можно отстранить от должности», — сказал я.

«Если кто-то готов выдвинуть обвинения. И если его удастся найти. Дом может быть пуст. Народ обеспокоен институтом трибуната. Если он исчез, они могут притворяться, что защищают его от нападения, чтобы предотвратить более масштабный скандал».

«Полагаю, слишком наивно надеяться, что этот ублюдок повесился».

«Он не показался мне таким уж услужливым человеком».

Итак, я продолжил свой путь, дойдя до Эсквилинских ворот и выйдя из Города. Это был один из самых неблагополучных районов Римской империи, где хоронили бедняков. Помимо унылых глиняных гробниц бедняков, часть района включала в себя печально известные «гнилые ямы», куда самых бедных из бедняков, невостребованных рабов, иностранцев и мертвых животных, непригодных для спасения, сбрасывали в известковые ямы. В жаркие летние дни ветер оттуда разносил совершенно отвратительную вонь. Зимой, кстати, там было не слишком-то благоухающе.

В последние годы Макенас засыпал эти ямы и разбил на их месте свои прекрасные сады. За это благоустройство города я почти готов простить ему его дружбу с Первым гражданином.

Учёный Аристон действительно жил в доме неподалёку от этих печально известных ям. Это было двухэтажное отдельно стоящее здание, похожее на загородную виллу, только гораздо меньше. Единственными насаждениями в нём был небольшой огород с травами, а по соседству с ним находились лишь несколько весьма скромных гробниц и несколько небольших святилищ.

По крайней мере, в его дверном проёме и на стенах не было никаких магических образов, отметил я с некоторым облегчением. Моя терпимость к сверхъестественному никогда не отличалась особой терпимостью. Раб, открывший мне стук в этот ничем не украшенный портал, оказался мужчиной средних лет. Когда я назвал своё имя и свою миссию, он провёл меня внутрь, где шествовала ничем не примечательная женщина его возраста. Аристон, похоже, не разделял вкуса Элагабала к привлекательным, послушным молодым служанкам. Стоикам, наверное. Через несколько минут в атриум вошёл мужчина.

«Да, чем могу быть полезен?» Никаких экстравагантных знаков приветствия или предложений гостеприимства, просто довольно резкое приветствие. У мужчины была спутанная седая борода и такие же волосы, и он был одет в греческую одежду. Я принял это за аффектацию. Кумы когда-то были греческой колонией, но уже двести лет находились под властью римлян.

«Ты Аристон из Кум?» — спросил я.

«Как ни странно, да. Помимо того, что вы сенатор, что отличает вас от остальных граждан?» Очевидно, с этим парнем будет непросто. Возможно, он был киником, а не стоиком.

«Мне поручено расследовать проклятие, наложенное народным трибуном Марком Эмилием Капитоном. Живя там, где вы живёте, вы могли и не слышать об этом деле».

«Я слышал. Я живу здесь по собственному желанию; я не изгнанник на каком-нибудь острове. Тогда пойдёмте. Мне нужно посмотреть свой сад».

Я последовал за этим странным экземпляром обратно на улицу. «Я думал, ты живёшь здесь, потому что три года назад тебя изгнали из Города эдилы».

«Чепуха. Я римский гражданин и могу жить где захочу». Он наклонился, чтобы осмотреть чахлое растение.

«Тогда почему здесь? Большинство не считает этот район привлекательным».

Он указал на окружающие гробницы и столбы дыма, поднимающиеся из известковых карьеров. «Соседи здесь тихие и не слишком меня беспокоят. Поэтому они не мешают мне учиться».

«Ты уверен, что это не потому, что близость дает тебе возможность общаться с мертвыми?»

Он выпрямился и сердито посмотрел из-под сдвинутых бровей. «Большинство из погребённых здесь были невежественными глупцами, которых смерть ничуть не исправила. Зачем мне с ними разговаривать?»

«Говорят, что некромантия и торговля с хтонианцами — ваша специальность», — не смутившись, сказал я.

«Есть разница между тем, чтобы быть ученым в этих вопросах, и тем, чтобы быть мошенником-колдуном», — сообщил он мне с большим достоинством.

«И все же вы пользуетесь большой репутацией среди наиболее суеверных подруг моей жены, которых вряд ли можно обвинить в учености».

Его лицо потемнело. «А что, если я иногда буду продавать им амулеты или давать советы о судьбе умерших? Даже учёному нужно есть».

«Я прекрасно понимаю», — сказал я с явной неискренностью.

«Послушайте, сенатор, — сказал он с раздражением, — сам Марк Туллий Цицерон не гнушается обращаться ко мне с вопросами о малоизвестных богах и древней религиозной практике. Он много раз приходил сюда в ходе своих исследований и просил меня прочитать черновики его сочинений о путях богов, солнечных и лунных, земных и хтонических».

Это действительно было очень впечатляюще. Такой учёный человек, как Цицерон, не позволял редактировать свой труд никому, кроме учёного, равного ему по уровню знаний. Я мысленно отметил для себя, что нужно расспросить Цицерона об этом человеке.

«Тогда вы действительно то, что говорите. В таком случае вы, вероятно, являетесь экспертом по необычным и пугающим божествам, к которым несколько дней назад призывал Атей Капитон».

«Да, я такой. И если я что-то и ненавижу, так это исполнение опасных, сложных ритуалов дилетантом!»

«Ты хочешь сказать, что проклятие было сделано нехорошо?»

«О, он справился с этим достаточно хорошо. Магическая практика на уровне ритуала — это просто вопрос запоминания; а если и есть что-то, что может сделать каждый политик, так это заучивание. Школы риторики мало чему другому учат».

«Я знал, что традиционный храмовый ритуал работает именно так. Фламинам и понтификам приходится запоминать бесконечные формулы на языках, которых больше никто не понимает. То же самое происходит и с колдовством?»

«О, да». Он немного смягчился, перейдя к своей любимой теме. «Самые большие трудности могут возникнуть при сборке очень специализированных приспособлений и материалов, необходимых для проведения конкретного ритуала. Если, например, для вашей церемонии требуется мумифицированная рука египетского фараона, её не так-то просто взять на прилавках вокруг Форума. Возможно, придётся ехать в Египет, чтобы раздобыть такую вещь, и даже в этом случае будет трудно отличить такую руку от конечности человека более низкого ранга».

«Вполне могу себе представить. Египтяне — ловкие торговцы», — сказал я с большой убеждённостью, побывав там.

«Даже такие простые вещи, как травы и другие растения, — он указал на свой ухоженный сад, — лучше всего выращивать самим. Так вы будете уверены в их чистоте и подлинности».

Несмотря на свой скептицизм, я был очарован. Всегда интересно послушать, как настоящий эксперт рассуждает о тайнах своего мира.

«Как такие ученые люди, как вы, приобретают эти предметы и убеждаются в их качестве?» Я вспоминал безымянные предметы, которые Атей бросал в свою жаровню.

Он проницательно взглянул на меня. «Если вам нужны леопарды для представлений, где вы собираетесь их раздобыть? На Бычьем форуме их не продают».

«Я свяжусь с одной из охотничьих гильдий в провинции Африка».

«И вы, вероятно, сделаете это через пропретора, управляющего Африкой, не так ли? И разве он сам не был когда-то эдилом и не должен был делать то же самое?»

«Понимаю, к чему всё идёт. Существует своего рода братство магов, которые умеют общаться друг с другом и доверяют честности и профессионализму друг друга».

Он даже улыбнулся. «Именно! Повсюду, в землях вокруг моря, есть учёные, подобные мне, практикующие колдуны, жрецы множества божеств, способные обращаться друг к другу при необходимости. На то, чтобы завести такие знакомства, уходит целая жизнь, но это бесценный ресурс».

Он подошёл к небольшой мраморной скамье под величественным кипарисом и сел. Пока мы разговаривали, рабыня принесла кувшин и чаши. Я сел рядом с ним и взял одну.

«Итак, что вы имели в виду, когда сказали, что Атей — любитель, хотя он и мастерски выполнил свое проклятие?»

Он на мгновение задумался. «Колдовство, глубочайшая практика магии, — дело ужасно серьёзное. Я говорю здесь не о мелкой магии, практикуемой ведьмами. Я имею в виду призывание часто злобных духов пустошей и подземного мира. Недостаточно, чтобы эту работу выполняли знающие люди. К ней следует приступать лишь тем, кто обладает огромной силой характера, внутренней стойкостью и истинным благородством души».

«И почему это может быть?»

«Потому что тот, кто легко поддаётся соблазнам власти, будет мгновенно и окончательно развращен существами, которых высшие боги изгнали в пустоши или под землю. Эта практика чрезвычайно опасна для практикующего. Цицерон — выдающийся человек и глубоко учёный, но он не настолько глуп, чтобы практиковать какие-либо из тайных искусств, которые мы обсуждали. Он не только считает их низменными, но и прекрасно осознаёт свою собственную слабость в этой области».

Это было меткое замечание. Я восхищался Цицероном больше, чем всеми другими римлянами того времени, но и сам видел, как его жажда власти и известности принижала его. Будучи некогда молодым оратором, обладавшим всей прямотой Катона, но без его отвратительного ханжества, он с годами обрёл неподобающее самомнение и раздражительное негодование из-за того, что ему препятствовали и лишали высшего влияния и престижа. Как интересно узнать, что он сам это признавал.

«Я полагаю, что Атей Капитон не такой человек?»

«Это не так».

«Значит, ты его знаешь?»

«Да. Как и многие другие, он годами приходил ко мне за наставлениями, которые я давал ему щедро, как и всем серьёзным ученикам. Осмелюсь сказать, что некоторые из малоизвестных божеств, к которым он обращался, он узнал от меня».

«И вы научили его всему этому, зная, что он человек дурного нрава?»

Он фыркнул. «Эти имена сами по себе не обладают большой силой. Их в значительной степени забыли, а не вытеснили из памяти. Римляне прониклись уважением к хтонианцам лишь в конце своей истории, чего нельзя сказать о других италийских народах – самнитах и кампанцах, фалисках, сабинянах, марсах, пелигнах, умбрах, и прежде всего об этрусках. И вряд ли мне нужно напоминать, что до недавнего времени южная Италия была преимущественно греческой. Мой родной город Кумы был основан как греческая колония более тысячи лет назад, и мои предки хорошо знали всех этих людей. По сути, жители этого полуострова были ближе к подземному миру, чем все остальные народы мира вместе взятые».