«Они здесь». Он похлопал по раздутой кожаной сумке, в которой хранилась большая часть моего военного снаряжения, которое могло понадобиться на каком-то этапе церемонии. Конечно же, подумал я, они не станут требовать, чтобы мы носили доспехи всё время. Но всё было возможно.

Я поцеловал Джулию и вышел на улицу, Гермес следовал за мной по пятам. Всю дорогу до входной двери престарелая Кассандра осыпала меня сушёными травами и призывала неведомых сельских божеств, чтобы они придали мне сил. В то утро они, вероятно, меня не слушали, но я не собирался отказываться от любой помощи, даже самой незначительной, и она не могла причинить вреда.

Улицы были переполнены: люди выходили из домов, чтобы найти места для наблюдения на вершине стены. Несмотря на торжественность события, в воздухе витала некая сдержанная атмосфера праздника, как это всегда бывает, когда рутина нарушается чем-то необычным.

Сенат собрался при свете факелов у ворот, ближайших к основанию Капитолия. Если бы это был обычный пятилетний люстр , граждане были бы выстроены по центуриям, поскольку в прежние времена эта церемония была очищением армии и, как следствие, всего населения. Конечно, армии теперь были далеко, а центурии стали всего лишь категориями для голосования, но мы придерживались древних правил. Цензоры должны были совершать люстр перед тем, как покинуть свой пост.

Но это была необычная церемония, и всё было не так, как обычно. Оставалось надеяться, что rex sacrorum знает, что делает.

«Сенаторы!» — крикнул Помпей. — «Солнце скоро взойдет, так что времени на организацию мало. Ликторы разместят каждого на своем месте у опорных столбов. Поскольку столбы будут немного провисать, самые низкие будут ближе к центру, самые высокие — по краям. Многие сенаторы постарше вызвались пройти часть пути. Я сам приложу руку к части дистанции. Но сенаторы моложе сорока лет пройдут все три круга — вы это поняли? Любому, кто выпадет, лучше помнить, что цензоры будут следить, и они еще не очистили сенаторские должности. Лично я хочу услышать предсмертные хрипы от каждого, кто упадет. Ликторы! Выстройтесь!»

Ликторы с невероятной эффективностью выстроили нас по росту: самый низкий – слева, самый высокий – справа. Я оказался рядом с Катоном, облачённым в полную легионерскую экипировку, включая щит за спиной.

«Как далеко ты собираешься зайти, Катон?» — спросил я.

«Что вы имеете в виду? Конечно, все три круга».

«Знаешь, тебе не обязательно это делать, — сказал я. — Только тем, кому меньше сорока, нужно пройти весь курс».

«Я родился, когда Валерий и Геренний были консулами», — сухо сказал он.

«В том же году, когда я родился?» — воскликнул я в ужасе. «Невероятно!» Катон был одним из тех людей, которые с детства производят впечатление стариков. Я всегда считал его лет на десять старше меня, а то и больше.

«Ах!» — сказал Катон, не обращая на меня внимания. «Это великолепно! Боги будут этим довольны!»

Над полем занимался рассвет, и наконец я ясно увидел, что нам предстоит нести. «О, нет!»

Жрецы и храмовые рабы действительно превзошли самих себя, воздавая почести богам. Носилки были из тех, что несут во время триумфов, но эти были огромными даже по триумфальным меркам: два шеста были размером с корабельную мачту. Они были великолепно сделаны из отборного дерева, украшены золотом и богато украшены цветами, которые можно было найти в ноябре. А на них, на высоком помосте, покоились жертвы.

Люструм всегда принимает форму, известную как суоветаврилия , когда в жертву приносят трёх животных: кабана, барана и быка. В сельской местности недалеко от Рима есть большие фермы, которые ничем не занимаются, кроме как разводят исключительных животных, необходимых для главных церемоний. Баран на вершине повозки был не тем мохнатым маленьким существом, которое вы представляете себе, слушая те ужасные пастушеские поэмы, где влюблённые пастухи трубят на своих свирелях, мечтая о какой-нибудь нимфе по имени Филлис или Фиби. Этот был размером с небольшую лошадь, с огромными, закрученными рогами и надменным выражением лица. Кабан был размером с обычного быка — свирепое на вид существо, которого я бы не хотел встретить, если бы он был в полном сознании. Бык был, я думаю, самым крупным подобным существом, которое я когда-либо видел, больше, чем боевые животные, выведенные в Испании. Он был чисто белого цвета и, как и требовалось, был абсолютно идеальным представителем породы.

Все три существа были одурманены, чтобы не было неподобающего блеяния, визга или мычания, которые могли бы помешать происходящему. Их ноги были поджаты под себя и связаны верёвками, переплетёнными с тонкими золотыми цепями. Рога и бивни были позолочены, а сами звери щедро посыпаны золотой пылью.

«Золото», — сказал я с отвращением. «Как раз то, что нам было нужно. Больше веса».

Помпей прошёл вдоль строя, осматривая его. Как и большинство из нас, он был одет в простую военную тунику и сапоги. Он остановился перед Катоном.

«Сенатор, все эти скобяные изделия не понадобятся».

«Консул, я вполне готов провести эту церемонию по древнему обычаю, в полном вооружении».

"Сенатор-"

«Я думаю, богам было бы весьма угодно, если бы мы все так поступили», — решительно заявил Катон.

«Сенатор!» — рявкнул Помпей, потеряв терпение. «Мы теряем время! Если Гней Помпей Магн, — тут он ткнул себя пальцем в грудь, на всякий случай, если Катон сомневался, кого он имеет в виду, — «дважды консул, одержавший больше побед, чем любой другой полководец в истории Рима, считает военную тунику подходящей формой для этой церемонии, то сенатор, не занимавший должностей выше квестора и трибуна, не должен считать это ниже своего достоинства!»

«Да, консул!» — ответил Катон, отдав честь по-военному. Пока рабы помогали ему снять снаряжение, Помпей обратился к нам.

«Лидеры движения займут передние позиции на каждом шесте. Это будут городской претор Тит Анний Милон и Луций Корнелий Бальб, которого цензоры только что зачислили в сенаторы в знак признания его героической военной службы. Они, несомненно, два самых сильных человека в этом августейшем, но обычно не в форме, собрании».

Я впервые услышал, что Бальб был сенатором. Существовала древняя традиция, согласно которой героизм мог принести человеку место в курии и нашивку на тунику, но Сулла установил закон, по которому для зачисления в сенаторы требовалось быть избранным как минимум на должность квестора. Но Помпей обычно добивался желаемого. Это было ещё одним доказательством того, что конституция Суллы рушится, и мы возвращаемся в анархические времена.

Ликторы поставили меня на левый шест, тот, которым командовал Милон. Я заметил, что Клодий отстал на несколько человек. Мне хотелось, чтобы его поставили передо мной, чтобы я мог видеть его страдания. Это хоть немного смягчило бы мои собственные страдания. Двое других стойких воинов заняли задние позиции, и мы все были готовы.

«Итак, сенаторы, — сказал Помпей, — я не хочу, чтобы кто-то пытался бежать, как бы ни опаздывал. Мы никогда не успеем. Мы сможем уложиться в срок, если будем идти в быстром темпе легионера. Вас всех этому учили с детства. Сегодня Рим ляжет на ваши плечи. Так что поднимайте!» Снова раздалось слово, брошенное, словно смертоносный снаряд, и мы все нагнулись, ухватились за шесты и подняли на плечи огромную парадную платформу. На стенах люди удовлетворенно вздохнули. Животные, казалось, не заметили этого, лишь моргая с величественным спокойствием.

Фламины и другие жрецы выступили перед нами, некоторые из них размахивали кадильницами, в которых курился ладан. На стенах в жаровнях дымился ещё больше благовоний. В тот день мы сжигали столько благовоний, что это вызвало серьёзный дефицит благовоний на всей территории Рима.

«Слева», — тихо сказал Майло, — «быстрым шагом, марш ». Мы все, как один, сошли с места, левой ногой вперед.

Поначалу тяжесть казалась вполне терпимой, но я знал, что это изменится. Скоро сенаторы постарше начнут отступать. Затем усталость возьмёт своё неумолимое бремя. И даже среди молодых сенаторов многие годами не выполняли никакой работы, более тяжёлой, чем переползание из холодной ванны в горячую. Они тоже не выдержат. Я не хотел разделять глупую ностальгию Катона, но даже мне казалось, что мы становимся слишком мягкими. В отличие от Катона и ему подобных, я винил в этом не иностранное влияние, а нашу растущую зависимость от рабов, которые всё делали за нас.

Стена, построенная столетиями ранее Сервием Туллием, когда-то обозначала границы Рима. Город давно вышел за свои пределы, на Марсово поле и даже через реку, в новый район за Тибром, а Сулла даже расширил священный померий , но эти изменения были слишком недавними, чтобы произвести большое впечатление. Для всех римлян того времени Сервиева стена, проходившая по линии старого померия , всё ещё определяла облик города.

Большая часть зданий теперь находилась за пределами старой стены, но её окружал участок священной открытой земли, на котором ничего нельзя было строить и где нельзя было хоронить мёртвых. Эта открытая земля служила нашим процессионным путём. Она была относительно ровной, огибала подножия холмов и поросла травой, поскольку на ней не позволялось расти ни деревьям, ни кустарникам. Старая стена всё ещё была одним из оборонительных сооружений Рима, а врагу просто так не дают эффективного укрытия.

Мы двинулись на северо-восток вдоль подножия Капитолия, обходя город справа. Вокруг нас храмовые музыканты играли на своих двойных флейтах, изо всех сил стараясь заглушить любой звук, который мог бы помешать церемонии или быть истолкован как дурное предзнаменование. Не успели мы сделать и полукруга, как я уже вспотел, несмотря на свежий ветерок. Другие были в гораздо худшем состоянии. Я слышал вздохи стариков и тех, кто был не в лучшей форме.

Между Коллинскими и Эсквилинскими воротами все пожилые сенаторы отошли от носилок. Груз на наших плечах стал чуть тяжелее. Когда мы добрались до набережной, где река протекает вдоль основания стены, мужчины среднего возраста быстро выходили из палаток.

Примерно за час до полудня мы достигли отправной точки. Четыре часа ушло на первый круг. Здесь Помпей нас покинул, красный и запыхавшийся.

«Так держать, ребята», — выдохнул он. «Такими темпами мы легко закончим до заката».

Но дело было не только во времени и темпе. На втором круге нам пришлось нести бремя, пожалуй, вдвое меньше людей. Конечно, ушла более слабая половина, но даже крепкие спины стариков оказали огромную помощь. К полудню плечо болело, и пот лился с меня ручьём. По крайней мере, чтобы подбодриться, я всегда мог оглянуться на Клодия, который хрипел, словно проколотые мехи.

С вершины стен целые отряды маленьких девочек осыпали нас лепестками цветов. Должно быть, они обыскали каждый сад и цветник в Городе, и большинство лепестков в это время года были довольно увядшими, но мы оценили этот жест. По всему нашему маршруту младшие жрецы и храмовые рабы окунали оливковые ветви в кувшины со священной благоухающей водой и щедро опрыскивали нас ею, словно цирковые церемониймейстеры, которые плещут водой на дымящиеся оси колесниц во время гонок. Мы действительно нуждались в этом и были очень благодарны, хотя ритуальный закон требовал, чтобы мы ничего не пили во время церемонии.

К полудню мы завершили второй круг стены, и некоторые из нас были в тяжёлом состоянии. Плечо, шея и спина казались расплавленными, а перед глазами плыли пятна. Правая рука почти онемела, колени дрожали, а ступни кровоточили, несмотря на тяжёлый марш в Галлии. Я был в лучшей форме, чем 90 процентов оставшихся. Клодий был почти в коме, но всё ещё храбро держался на ногах. Я больше не радовался его позору. Катон стойко держался за свою стоическую манеру поведения, но я видел в нём признаки смертельной усталости. Милон и Бальб, казалось, не были расстроены, но ни один из них не был обычным смертным. Многие из моих коллег явно не дотянут и до следующего круга, а мне наяву снились кошмары о том, как действие лекарств ослабевает, и как эти огромные животные устраивают борьбу, раскачивая носилки.

«Хорошо, ребята, хорошо!» — сказал Помпей, когда мы отправились в третий, последний круг по стенам. «Ещё один небольшой марш, и готово! Мы будем здесь, готовые к жертвоприношению, когда вы вернётесь».

«Он много на себя берет», — прохрипел кто-то, когда мы снова тронулись в путь.

«Это Помпей», — сказал кто-то еще голосом, забитым мокротой, — «вечный оптимист».

«Поберегите силы», — предупредил Майло.

«Ладно», — сказал Бальбус по-латыни с лёгким акцентом. «А теперь самое сложное».

И это было тяжело. Почти сразу же люди начали падать, заставляя тех, кто шёл сзади, спотыкаться, а платформу накренять. Теперь ко всем остальным страхам прибавился ещё один. Если носилки упадут, куда они упадут? На людей с другой стороны обрушатся тонны дров и скота. Но, с другой стороны, подумал я, может быть, именно этого и хотели боги. Несколько раздавленных сенаторов стали бы впечатляющей и, безусловно, уникальной жертвой.

Где-то возле Аппиева акведука я решил, что моё правое плечо теперь на шесть дюймов ниже левого. Я был полуслеп, но всё же огляделся и увидел, как последние, самые яростные силы Сената упорно продолжают борьбу. Среди моих друзей было немного людей, но все они славились своей стойкостью и не позволяли сдаваться до последнего вздоха. Я видел туники, запятнанные рвотой, и другие, запятнанные кровью из рассечённых плеч. Кровь хлынула непрерывным потоком из ноздрей Клодия, пропитывая тунику и стекая по бёдрам. Я не осмеливался взглянуть на себя из страха перед тем, что мог увидеть.

Я услышал тихое хрюканье, совсем не похожее на человеческое. Затем мычание, а затем вопросительное блеяние. Я в ужасе поднял голову.

«Геркулес, помоги нам!» — сказал я, забыв об этом из-за проклятия, которое он не услышал. «Они просыпаются!»

«Спокойно, там», — сказал Бальбус. «Теперь уже недолго идти. Они будут вести себя тихо». Я видел, что его туника и туника Майло на спине промокли от пота. В конце концов, они же люди.