Цезарь громко рассмеялся. «В по-настоящему благоустроенном мире ничто столь уродливое не было бы допущено к существованию. Однако мы живём в реальном мире, а не в мире Платона. Иногда неприглядность следует игнорировать ради пользы. Молон много лет пробыл рабом к востоку от Рейна, поэтому свободно говорит на вашем языке. Он слишком боится кнута, чтобы искажать перевод. Он передаст наши слова точно. Продолжайте, пожалуйста».

После этого германцы вели себя так, словно раба здесь не было. «Я Эйнций, племянник короля Ариовиста, и со мной мой брат Эраманций». Опять же, это лишь приблизительные соответствия их имён. «Мой король уже некоторое время общается с советниками гельветов, и между нами было достигнуто соглашение, что наши кузены, гаруды и свебы, должны переселиться на земли, оставленные гельветами. Эти племена уже движутся и готовятся пересечь Рейн. Если гельветам не позволят переселиться, возникнут серьёзные трудности. Гаруды и свебы будут сильно разгневаны».

Я услышал шипение рядом со мной, и Ловерниус пробормотал: «Я так и думал! Эти гельветы мигрируют не потому, что у них чешутся ноги. Их вытесняют ! Эти немцы приказали им убираться, иначе их уничтожат».

Цезарь наклонился вперёд в своём складном проконсульском кресле, его руки расслабленно лежали на искусно резных подлокотниках. «Уважаемый посланник, я недоволен этой новостью. Рим недоволен. У Рима есть два правила, которые нельзя нарушать, и которые я здесь для того, чтобы обеспечить: галльские племена должны оставаться в пределах своих исконных земель; а германцы не должны переходить на западный берег Рейна».

«Цезарь, мы уже находимся к западу от реки, уже много лет и намерены остаться». Несмотря на свой варварский вид, Эйнций говорил с непринуждённой властностью посланника сената, приказывающего какому-то восточному деспоту прекратить и воздержаться от любых действий, неугодных Риму. Между ним и Цезарем я ощутил столкновение двух непримиримых сил. Внезапно гельветы перестали казаться такой уж угрозой. Мне почти стало жаль их, оказавшихся между жерновами Рима и Германии.

«Этим я займусь, когда будет решен вопрос с гельветами», — сказал Цезарь.

Другой немец встал. «Идите, приведите ещё людей. То, что у вас есть, не обеспечит нам и утреннего развлечения». Для дикаря, одетого в шкуры, Эраманциус был невероятно высокомерным. Конечно, ему помогал его рост почти в семь футов. Люди такого роста склонны брать на себя гораздо большее значение, чем имеют на самом деле.

Тем не менее, оба они были до крайности устрашающими, в отличие от колоритных галлов. Отчасти это было связано с их диковинной привычкой носить меха. Галлы и римляне, посещающие холодный климат, иногда носят мех под одеждой для тепла. Но германцы носят его снаружи , как будто пытаясь подражать внешнему виду своих тотемных животных. Среди цивилизованных людей это делается только в ритуальных целях, как с накидками из леопардовой шкуры египетских жрецов и греческих вакханок или львиными, медвежьими и волчьими шкурами, которые носят знаменосцы легионов. Крайне тревожно видеть, как люди носят звериные шкуры в качестве повседневной одежды.

Цезарь холодно посмотрел на него. «Не провоцируй меня. Нет на земле силы, равной Риму. Из земли Италии поднимаются легионы, словно пшеница после весенних дождей. Если вы действительно этого хотите, мы устроим вам развлечение, соответствующее вашим самым высоким ожиданиям, хотя нам придётся отказаться от удовольствия услышать ваши аплодисменты».

Это были суровые слова для человека с одним легионом и несколькими вспомогательными отрядами, но римляне любят такие речи. Даже зная всю правду, я почувствовал, как мой немного нервный позвоночник словно напрягся от удара старой доброй римской стали.

Наммей стоял, и вместе с ним стоял галльский контингент. «Мы достигли всего, чего можно достичь словами, и это оказалось бесполезным. Отныне мы будем говорить оружием».

Галлы и германцы ушли. Последними ушли друиды, не произнесшие ни слова. Цезарь гневно посмотрел им вслед, но я видел, что его самое злобное выражение было адресовано не вождям. Оно было обращено к друидам. Когда они ушли, он обратился к офицерам.

Господа, отныне мы можем ожидать серьёзных боевых действий. Однако работы на валу уже завершены, и мы ежедневно получаем подкрепления из провинциалов. Они займут опорные пункты вдоль вала. Легионскую гвардию следует удвоить. А теперь идите, присоединяйтесь к своим подразделениям и готовьтесь к бою.

Я встал, чтобы уйти с Ловернием, но Цезарь поманил меня.

— Деций Цецилий, побудь со мной.

Я подождал, пока уйдут остальные офицеры. Тит Виний одарил меня отвратительной улыбкой, выходя вместе со своим ещё более отвратительным рабом. Цезарь вошёл в свой шатер, и я присоединился к нему. Он был разделён на две части: меньшая служила спальней Цезаря, а большая занимала длинный стол для штабных совещаний, когда погода не позволяла проводить их на открытом воздухе. Серебряный кувшин стоял посреди подноса с чашками, и по жесту Цезаря я налил нам. Это было первоклассное фалернское. Цезарь не отказывал себе во всех радостях жизни на действительной службе.

«До меня дошли слухи о вашей маленькой стычке с Титом Виниусом», — сказал он без предисловий.

Я этого ожидал. «Легион — как маленькая деревня. Каждый знает дела каждого».

«В этой провинции только моё дело, — сказал он. — Не вмешивайтесь в дела моих центурионов, когда они исполняют свои обязанности».

«Обязанности! Цезарь, этот мерзавец избил мальчишку, моего клиента, без всякой причины. Я не мог этого допустить».

«Это был не мальчик, и он не ваш клиент. Он римский солдат, связанный своей присягой, как любой другой легионер. Когда лет через двадцать он вернётся к гражданской жизни, он снова станет вашим клиентом. А пока он находится под началом своего центуриона, если только сам не достигнет центурионного звания и не сможет пороть своих подчиненных. Я не позволю провоцировать Виния. Он мой самый ценный солдат».

«Он сверхчувствительный человек, когда дело касается его собственности».

Цезарь слабо улыбнулся. «Ага, ты, кажется, познакомился с нашей Фредой. Потрясающее создание, не правда ли?»

«Она такая. Почему ты позволяешь ему держать её в лагере? Он так ревнив, что ему нужен личный палач, который будет ходить за ней по пятам и отрубать головы зевакам».

«Я предоставляю своим центурионам определенную свободу действий, включая небольшое количество личных рабов, даже любовниц».

«Каждый генерал так делает, но в казармах и на зимних квартирах, а не в походном лагере».

«Когда мы маршируем, они идут вместе с обозом. Если они не поспевают, их бросают. Не то чтобы с Фредой такая опасность была. Подозреваю, она может обогнать скаковую лошадь». Он махнул рукой, чтобы прекратить разговор. «Я позвал тебя сюда не для того, чтобы оправдывать свою политику, Деций. У меня есть к тебе дела. Я говорил, когда ты приехал, что здесь, в претории, у тебя будет больше работы, чем в твоей ала ».

«Как прикажете», — ответил я, всегда готовый к приятной и лёгкой работенке, пока другие корпят в грязи, застревая в ней. Героям место в поэмах и старых мифах, а не в сапогах Деция Цецилия Метелла Младшего.

Скоро я отправлюсь в Италию кратчайшим путём, через горы. Во время моего отсутствия командовать будет Лабиен. Мой благородный, громкий вызов варварам окажется совершенно пустым без поддержки легионов. Я найду их и притащу сюда за нос, если придётся.

«Еще пара легионов была бы утешением», — согласился я.

Пока меня нет, я хочу, чтобы ты организовал мои донесения в Сенат. Я намерен представить подробную историю кампании «отцам-сенаторам», как их любит называть Цицерон, и ты здесь единственный человек, обладающий достаточным образованием, чтобы быть полезным. Кроме того, я знаю, что ты, как и я, ненавидишь азиатский стиль риторики, так что у тебя не будет соблазна впутывать в это дело нимф, малоизвестных пафлагонских божеств и непристойные похождения Зевса.

Так что мне предстояло стать почётным секретарём. Спору нет. По крайней мере, я буду под крышей, когда пойдёт дождь. «Вы говорите так, будто кампания будет долгой».

«Как вы думаете, почему мне понадобилось пять лет, чтобы закончить его? Гельветы уже были в движении, когда я добрался до Галлии. Теперь вмешались германцы. Прежде чем я закончу, мне, возможно, придётся покорить Галлию от Рейна до Пиренеев. Возможно, мне придётся дойти до самой Британии».

Я чуть не поперхнулся фалернским. «Это огромный кусок земли, который нужно захватить. Не говоря уже о большой популяции крайне воинственных варваров».

Он пожал плечами. «Раньше Александр за год захватывал столько же территории».

Вот он: снова Александр. Жаль, что этот македонский мерзавец жив, чтобы я мог снова его убить. Всего один такой маньяк за всю историю, и он вдохновляет глупцов навеки. Что ж, Македония теперь часть Римской империи, и это должно научить людей чему-то.

«Галлы — не персы».

«Нет, и я благодарю Юпитера за это. Сомневаюсь, что персы когда-либо станут хорошими гражданами».

Он словно резко перешёл на язык, которого я не знал. «Кажется, я тебя не понимаю, Цезарь».

Он пристально посмотрел на меня своим пристальным, адвокатским взглядом. «Рим нуждается в новой крови, Деций. Мы уже не те, кем были во времена Сципиона и Фабия. Когда-то мы могли собрать десять сильных легионов из областей, расположенных в пределах двух-трёх дней пути вокруг Рима. Теперь нам приходится прочесывать всю Италию, чтобы собрать три-четыре хороших легиона. Через поколение или два у нас может не быть и этого. Где же тогда мы найдём наших солдат? В Греции? Это абсурд. В Сирии, в Египте? Сама идея смехотворна».

Его слова не были совсем уж неразумными. «Если бы мы могли просто вывезти из Италии множество иностранных рабов и вернуть местных жителей работать на итальянской земле, у нас бы не было этой проблемы», — утверждал я.

Он покачал головой. «Теперь ты говоришь как Катон. Никто не может изменить историю. Мы должны воспользоваться моментом и подчинить настоящее своей воле. Ты служил в Испании. Какое у тебя впечатление об иберах?»

«Дикие и примитивные, но из них получаются первоклассные солдаты».

«Именно. И многие из них — своего рода галлы. Я думаю, что эти жители центральной Галлии могут быть цивилизованы. Если их заставить отказаться от полукочевого образа жизни, осесть, прекратить вражду друг с другом и признать господство Рима, они могли бы внести неоценимый вклад в наше могущество и процветание».

Это было радикальное мышление. Покорять варваров — одно дело: все это одобряли. Но сделать их гражданами ?

«Они даже не умеют делать хорошее вино, хотя я признаю, что их скаковые лошади и возничие ничуть не хуже любых, выращенных в Риме».

«Я знал, что могу положиться на тебя в плане понимания самого главного».

«Но, Цезарь, не так давно мы вели кровавую войну за право италийских общин обладать избирательным правом! Это были наши кузены, в основном латиняне или, по крайней мере, осканцы, разделявшие большинство наших обычаев и традиций. Если для предоставления этим людям полноправного гражданства потребовалась война, что же нужно, чтобы убедить римлян, что галлы заслуживают этой чести?»

«Надеюсь, здравый смысл», — нетерпеливо сказал он. «Это, и страх перед немцами». В этом он был прав. «Вы знаете так же хорошо, как и я, что они не воющие дикари, они просто выглядят и говорят таковыми. Они замечательные ремесленники и почти приличные земледельцы. У них даже довольно красивая архитектура, хотя они и не строят из камня. Но политически они примитивны, всё ещё находятся на стадии племенного строя и постоянно враждуют друг с другом».

«И у них нет письменности», — заметил я.

«Нет, не так. Вместо этого у них есть друиды».

«Я не могу уловить связь».

«Насколько могущественным было бы священство, если бы оно обладало монополией на грамотность, Деций? Подумай об этом. Я знаю, что ты не так глуп, как притворяешься».

Это была своего рода лесть. «Ты имеешь в виду, как египтяне до того, как они научились греческой грамоте?»

«Что-то в этом роде. Но представьте себе общество, в котором читать и писать умели только жрецы, а даже знать и короли были неграмотны. Друиды занимают почти такое же положение».

«Ловерний сказал мне, что они были хранителями законов и традиций, а также посредниками между галлами и их богами».

«Именно. И как таковые, они являются арбитрами во всех спорных вопросах между мелкими королями и вождями, хотя и не останавливают большую часть сражений. Они обладают огромным влиянием там, где галлам приходится сотрудничать с негалльскими народами, такими как германцы. Или Рим. Существует двадцать или более крупных галльских народов и сотня мелких вождей со своими племенами, и между ними нет единства. Но от Пиренеев до Британии и вплоть до Галатии существует единый культ друидов. Они — единственная объединяющая сила среди галлов. Если я хочу покорить галлов, мне, возможно, сначала придётся сломить власть друидов».

Ну, я не питал особой неприязни к друидам. Потомственные жрецы всегда казались мне паразитами. Наши предки проявили большую дальновидность, сделав жречество частью политической власти.

«Тогда им повезло», — сказал я.

Цезарь сел и наклонился вперёд. «И, Деций, они не просто барды и законодатели. Их религия тёмная и кровавая. Их великие праздники включают человеческие жертвоприношения. В своих рощах они воздвигают огромные чучела людей и животных, сделанные из ивовых прутьев. Во время важных ритуалов их наполняют мужчинами, женщинами и животными и сжигают. Говорят, что крики эти ужасны».

Я испытал тот же трепет ужаса, который мы обычно испытываем при упоминании человеческих жертвоприношений. Конечно, галлам пришлось бы постараться, чтобы придумать человеческие жертвоприношения, столь же ужасающие, как у наших давних и непримиримых врагов, карфагенян. Но этих плетёных жертвоприношений, безусловно, было бы достаточно, чтобы охарактеризовать галлов как дикарей. Наши собственные, весьма редкие, человеческие жертвоприношения всегда совершались с большим достоинством и торжественностью, и мы использовали для этого только осуждённых преступников.