Я с сожалением посмотрела на брошь. «Возможно, он мёртв и больше не нуждается в защите духа».

Ловерний покачал головой. «Принимать дары, обещанные богам, – это смерть. Он мог пролежать там сотню лет на виду, но никто не тронул его».

Я видел, как галлы бросают мелкие монеты в пруды на удачу, но не знал, что к этому относятся так серьёзно. Вздохнув, я бросил фибулу обратно в воду, где она слегка всплескнула. Я не собирался оскорблять местных богов. Мужчины ухмыльнулись и кивнули, довольные тем, что я уважаю их обычаи. К тому же, это было благоразумно. Скорее всего, они убили бы меня до того, как мы вернулись в лагерь, и сочинили бы историю о вражеской засаде.

По дороге Ловерний рассказал мне, насколько серьёзно галлы относились к этому аспекту своей религии. Иногда перед битвой они приносили в жертву своим богам целую вражескую армию в обмен на победу. После битвы не щадили ни одного врага. Их тела бросали в лужу или болото, но и оружие, доспехи, повозки и сокровища, лошадей, скот и рабов уничтожали или убивали, бросая их туда же, так что победителям не досталось ни плаща, ни медной монеты. Всё было отдано богам.

В дремучих лесах были места, где огромные кучи этих странных боевых трофеев веками медленно погружались в грязь. Он также объяснил мне, какое ужасное наказание постигнет любого, кто заберёт хотя бы самую маленькую вещь из этих сокровищ. Я поклялся никогда не приближаться к такому сокровищу даже на расстояние плевка.

Мы вернулись в лагерь уже после полудня. Я отчитался перед Титом Лабиеном, легатом Цезаря и заместителем командующего, а затем отправился на поиски легионного цирюльника, чтобы побриться. Я не собирался доверять неумелой руке Гермеса столь деликатное дело.

Свежевыбритый, с урчащим в животе, я шел обратно через ряды легионерских палаток к своим покоям и обеду, когда меня кто-то окликнул.

«Покровитель!»

Я огляделся. Я стоял на углу квартала, расположенного на расстоянии сотни, недалеко от претория. Лагерь гудел от обычной для такого места деятельности. Одни в полном снаряжении шли на смену часовым, другие подметали и чистили улицы, третьи носили припасы туда-сюда. Днём в легионерском лагере отдыха почти не бывает. Он постоянно благоустраивается. Всегда нужно вырыть отхожие места, построить баню, если лагерь будет занят надолго. И, само собой разумеется, никогда не помешает сделать окружной ров на фут глубже, а вал – на фут выше. Те, кому больше нечего делать, всегда могут выстругать несколько заострённых кольев и воткнуть их на дно рва.

«Патрон!» Теперь я видел, как рабочие натягивали верёвки палатки, которая была больше остальных, и в целом следили за порядком на её территории. Несомненно, это была палатка их центуриона, ведь высокому центуриону снимали с себя всякую недостойную работу. Один из рабочих отделился от наряда и подбежал ко мне. Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать его.

«Молодой Буррус!» – я схватил его за руки. Он был сыном одного из моих клиентов, старого солдата, служившего со мной в Испании. «Я собирался навестить тебя. У меня есть письма от твоей семьи». У меня также были письма для полудюжины других солдат легиона, сыновей других клиентов моей семьи. Всякий раз, когда проходит слух, что офицер отправляется к тому или иному проконсулу или пропретору, он становится почтальоном. Но Буррус был особенно близким клиентом, поддержав меня в некоторых, безусловно, сложных ситуациях.

«Как отец?» Он ухмыльнулся, показав, что у него с одной стороны выпал зуб.

«Как всегда, подлый. Клянётся, что тебе тут живётся легко, что солдатская служба уже не та, что была в его времена».

«Похоже, старый грубиян». Луций Бурр был ещё мальчишкой, когда я видел его в последний раз. Теперь же он был красивым молодым человеком среднего роста, крепкого телосложения и выносливым, как итальянский крестьянин, – именно таким, каких ищет любой рекрут. Правда, он был немного потрёпан: на руках, шее и по всему телу виднелись синяки.

«Должно быть, тебя здесь усиленно тренируют», — заметил я.

Он поморщился и смутился. «Дело не в этом. Дело…» Его голос стих, и он устремил взгляд ко входу в шатер. Мой тоже. Внезапно всё вокруг шатра стихло: дверной клапан откинулся в сторону, и оттуда вышла богиня.

Как описать совершенство, особенно варварское? Она была выше любой женщины, выше любого мужчины. Она была примерно на дюйм выше меня, хотя мои военные ботинки на толстой подошве делали наши взгляды на одном уровне. Её лицо состояло из черт, которые должны были бы лишить его красоты: слишком длинная и узкая челюсть, слишком близко расположенные глаза к слишком длинному и тонкому носу, слишком широкий рот с пухлыми губами, губы, выпяченные слишком крупными зубами. В совокупности это производило сокрушительное впечатление.

Её густые золотисто-русые волосы спадали на плечи и доходили до талии, контрастируя с прямыми, ровными тёмными бровями. Глаза были ледяно-голубыми, бледнее даже галльских, кожа белее тоги кандидата, тело – стройным, как кнут возничего, и таким же сильным и гибким. Это тело было прекрасно видно благодаря её лёгкой тунике из шкур рыжей лисицы.

Из этого можно заключить, что женщина произвела сильное первое впечатление. И вы не ошибётесь. Она стояла у палатки, держа на плече кувшин с плоским дном, прекрасно сознавая, какое внимание она привлекает, и с некоторым презрением к нему относясь. Она не просто выглядела как богиня, она стояла как богиня. Любой атлет может выглядеть хорошо в движении, но мало кто из смертных способен великолепно стоять. Римские государственные деятели годами боролись за достижение такого достоинства и самообладания.

И все же, здесь было почти божественное воплощение в немецкой рабыне.

Мои несколько спутанные мысли были прерваны неприятным ударом дерева о плоть и глухим стуком падающего тела. Я обернулся и увидел молодого Бурра, лежащего на земле. Над ним стоял Тит Виниус с поднятым посохом. Посох опустился на плечи Бурра. Должно быть, палка была пропитана маслом, потому что согнулась, не сломавшись.

«Неужели у тебя мало работы, ленивый маленький засранец?» Палка опустилась ещё три раза.

Офицеру не положено вмешиваться в действия центуриона, когда тот наказывает одного из своих подчиненных, но это было уже слишком. Я схватил его за запястье, прежде чем палка успела опуститься. На нем был серебряный браслет, награда за доблесть в каком-то прошлом сражении, и он слегка прогнулся под моими пальцами.

«Довольно, центурион! Он мой клиент. Я передавал ему новости из дома».

Взгляд, пристально смотревший на меня, был не совсем нормальным. «Мне всё равно, пусть он даже верховный жрец Юпитера, и я видел, что он делал! А теперь отпустите мою руку, капитан. Вы лезете не в своё дело». Он, казалось, овладел собой, и я отпустил его. Он опустил посох, но пнул Бурруса в рёбра своим подкованным сапогом.

«Вставай, Буррус! Если тебе больше нечем заняться, кроме как стоять и глазеть на мою собственность, то иди в уборную». Он обратил свой гневный взгляд на остальных. «Найти вам работу?» Но они уже яростно трудились, глядя куда угодно, только не на него или на женщину. Я заметил, что у всех были синяки, хотя ни один из них не был так ярко выражен, как у Бурруса. Сама рабыня прошла мимо нас, не взглянув, словно нас вообще не существовало. Даже в таких обстоятельствах мне пришлось заставить себя не смотреть ей вслед.

Буррус поднялся на ноги, сгорбившись от боли, его лицо пылало от ярости и унижения. Он не смотрел на меня, и мне было ужасно стыдно быть свидетелем его унижения. Он взял руки с одной из пирамидальных полок и поплелся прочь.

«Это было слишком, центурион», — сказал я, стараясь говорить ровно. «Он же не спал на посту».

«Мои люди в моём распоряжении, капитан, — сказал он, придав этому слову невероятно презрительный оттенок. — Вам лучше это запомнить».

«Ты заносишься, Тит Виний», — сказал я как можно более высокомерно. Для Цецилия Метелла это было выше всякой меры.

Его губы слегка скривились. «Это армия Цезаря, Метелл. Цезарь понимает, что всем заправляют центурионы. Именно мы принесём ему победы, а не политические лакеи в пурпурных поясах».

Я бы обнажил на него меч, но Цезарь мог бы казнить меня за это. По военным законам Виний не совершил ничего плохого. Я попытался воззвать к разуму.

«Если не хочешь, чтобы твои мужчины глазели на твою рабыню, дай ей приличную одежду. Эта женщина — угроза моральному духу всей армии».

«Я распоряжаюсь своей собственностью так, как хочу».

«Ты не взял свой посох со мной, Виниус», — заметил я. «Я смотрел на тебя так же пристально, как и он».

«Ты не один из моих людей», — сказал он, криво ухмыляясь. «Кроме того, ты римский офицер. Можешь пялиться сколько угодно. Только не трогай».

Звание не сработало. Разум полностью провалился. Что ж, когда дело касалось центурионов, жадность всегда была на первом месте. Я полез в кошель на поясе. «Ладно, Виниус. Сколько за то, чтобы оставить мальчишку в покое?»

Он плюнул мне под ноги. «Оставь свои деньги себе, аристократ. Он мой, женщина моя, и, если говорить по правде, этот легион мой. Я — Первое Копье Десятого. Проконсулы приходят и уходят, но Первое Копье всегда у власти».

Я был ошеломлён. Я никогда не видел, чтобы сотник отказывался от взятки. «Я поговорю об этом с кесарем».

«Давай. Вы, политики, для этого и годитесь, правда? Разговаривать?» За ним я увидел маленького карлика, стоящего в дверях шатра, где до этого стояла немка. Он ухмылялся моему позору, широко раскрыв зубы. У него были чудовищно рыжие волосы, торчащие во все стороны. Я отвернулся. Всё дошло до того, что я не мог даже смотреть на уродливого раба.

Я повернулся и ушёл. Мне ужасно захотелось сказать что-нибудь колкое, но это лишь выставило бы меня ещё более слабым и беспомощным. По крайней мере, Виниус не рассмеялся вслух, когда я отступал.

Этот обмен может показаться невероятным тем, кто проводит свою жизнь на Форуме, но армия — это совершенно другой мир. Человек, заслуживший звание центуриона, почти так же неприкосновенен, как народный трибун. От него ожидают строгой дисциплины, поэтому его нельзя упрекнуть в жестокости. Он может делать со своими людьми всё, что угодно, кроме убийства. Получение взяток для оправдания наказания или обременительных обязанностей веками считалось одним из преимуществ этого звания. Только трусость в бою может стать поводом для наказания центуриона, и хотя они могут быть разными, трусами они бывают редко.

Что касается силы характера и морального превосходства, то такому человеку мало равных. Люди обычно считают уличных гангстеров и гладиаторов крепкими бойцами, но это потому, что им никогда не доводилось встречать римского центуриона с двадцатилетним опытом жестоких сражений. Каждой центурией командует центурион, а в каждом легионе шестьдесят центурий. Первое Копьё всегда самый крепкий из всех.

Утолив голод, я отправился к оружейнику, чтобы перешить кольчугу и тем временем немного остыть. Я понимал, что глупо идти к Цезарю с затуманенными гневом мыслями. Пока оружейник работал, я перебирал его запасы подержанного оружия. К тому времени, как я нашёл подходящее, я вернулся в своё обычное состояние философского умиротворения. Я купил хороший галльский длинный меч, который был гораздо лучше для конного боя, чем всё, что у меня было, и старый, но крепкий гладиус вместе с ножнами и плечевыми ремнями к ним.

Перед палаткой меня ждал Гермес. Он разложил мой обед на складном столе, который я принёс вместе с раскладным стулом. Нет ничего полезнее в военном лагере, чем удобный складной стул. Я сел и бросил свою ношу рядом с собой, пока Гермес наливал мне разбавленное вино из моих запасов. Он казался странно возбуждённым.

«Господин, кажется, я сегодня видел в лагере богиню! Должно быть, это была Венера. Разве Цезарь не утверждает, что он потомок Венеры? Может быть, она приходила к нему в гости».

Я сделал большой глоток и вздохнул. «Гермес, ты правда думаешь, что Венера ходит, одетая в звериные шкуры?»

«Это выглядело немного странно, но бессмертные не такие, как все мы».

«Ты видела немецкую рабыню. Я тоже её видела». Зрелище было таким же реальным, как чаша передо мной. Даже варварский обычай носить меха не портил её красоты.

Гермес ухмыльнулся. «Правда? Тогда эти немцы не такие уж и плохие!»

«Ты так не считаешь? Эта женщина, наверное, могла бы тебя перевернуть через своё стройное колено. Представь, какие там мужчины».

«О. Я об этом не подумал».

Я предостерегающе поднял палец. «И, Гермес, я не могу не подчеркнуть это: не позволяй, повторяю, не попадаться на глаза, когда смотришь на неё».

«Ты серьёзно?» — спросил он, наполняя мою чашку. «Языки волочились по земле, где бы она ни проходила».

«Тем не менее, держи глаза и язык при себе, когда она рядом. И вообще, держи глаза опущенными, как я тебе и говорю, когда ко мне приходят высокие гости, хотя ты меня и не слушаешь, мерзкий ты ничтожество». Я наклонился, поднял короткий меч и бросил ему. Он схватил его за ножны и недоумённо посмотрел на меня.

«Хочешь, я это уберу? Оно не так хорошо, как твой меч».

«Это для тебя», — сказал я. «Я собираюсь записать тебя к инструктору по фехтованию. Пора тебе научиться обращаться с оружием».

Он выглядел ослепленным, думая, что он уже Гораций.

«Не заморачивайся глупостями», — предупредил я его. «Я делаю это, потому что ты должен сопровождать меня в зоны боевых действий и места, кишащие бандитами. Тебе нельзя носить оружие ни в одном цивилизованном месте, и ты никогда не должен прикасаться к оружию в Риме, если только не хочешь украсить один из многочисленных живописных крестов, установленных у ворот».

Он побледнел, как обычно побледнели рабы, когда заговорили о кресте. «Не бойся, хозяин!»

«Хорошо. А что у нас на обед?»

3

В тот день после полудня мы выступили в полном составе, чуть меньше сотни воинов. Из лагеря мы прошли через длинные земляные укрепления на травянистую, поросшую кустарником равнину у озера. Мы провели зачистку, чтобы поймать амбициозных гельветских воинов, которые могли бы попытаться подобраться достаточно близко для засады после наступления темноты. Мы рассредоточились широкой цепью и медленно двинулись вперёд, уделяя особое внимание часто встречающимся хорошим укрытиям.