«Ну, я был не совсем в Риме. Город сейчас для меня нездоров, поэтому я был в поместье отца в Тускии незадолго до этого».

Цезарь нетерпеливо отмахнулся. «Мне всё равно, даже если бы ты был в Афинах. Ты — Цецилий Метелл и знаешь, что говорят на Форуме. Что происходит?»

Что ваши враги в Риме дали вам этот чрезвычайный приказ, будучи полностью уверенными в вашей неудаче. Что Красс и Помпей протащили этот приказ через народные собрания и Сенат по той же причине. Что вы и ваша армия зачахнете и погибнете здесь, в пустыне, как виноград на лозе, корни которого подточили кроты.

Он посмотрел на меня глубоко запавшими глазами. «Я пока не готов стать изюминкой. Первое верно, но остальное — нет. Помпей и Красс полностью меня поддерживают, не волнуйтесь».

«Но что из этого, Гай Юлий? Ты же знаешь, как действует Помпей. Он позволит тебе сражаться, а потом в последний момент уведёт твою армию».

Цезарь холодно улыбнулся. «Но это политика, а я разбираюсь в ней гораздо лучше Помпея».

«Что ж, это действительно так», — согласился я.

«Деций, как ты думаешь, почему я так упорно трудился, чтобы добиться этого проконсульства?»

«Потому что галлы годами чинят беспорядки и, вероятно, позволяют немцам пересечь Рейн», — сказал я. «Это единственная большая война в ближайшем будущем, а именно на войне можно найти славу, добычу и триумф».

Теперь он улыбнулся чуть теплее. «Это достаточно прямолинейно. Ты не думаешь, что патриотизм — мой мотив?»

«Я бы не оскорбил ваш интеллект, сказав так».

«Хорошо. Большинство моих трибунов — подхалимы». Он подошёл ближе и взял меня за руку. «Деций, это командование подразумевает гораздо больше, чем просто борьбу с гельветами. Здесь, в Галлии, открываются огромные возможности! В Риме люди думают, что это не более чем избиение каких-то грубых, полуголых дикарей, но они ошибаются. Красс хочет войны с Парфией, потому что думает, что только завоевание богатых, цивилизованных врагов обогатит его и Рим. Он тоже ошибается».

«Я намерен полностью избежать войны Красса, когда он ее получит».

«Хорошо. Оставайся со мной здесь, в Галлии. Говорю тебе, Деций: люди, которые поддержат меня здесь в эти пять лет, будут господствовать в Риме следующие тридцать лет, как те, кто поддерживал Суллу, господствовали в нём последние тридцать!» Это были хвастливые слова, произнесённые с энтузиазмом.

Конечно, он обращался не ко мне. Он обращался к роду Цецилий, в чьей поддержке отчаянно нуждался. Его обращение к ним было не слишком тонким. Моя семья была среди сторонников Суллы, что впоследствии благотворно сказалось на нашем политическом положении.

«Ты же знаешь, я не очень хороший солдат, Кай».

«Ну и что? Рим даёт множество солдат. Ты человек незаурядных качеств и уникальных талантов, как я часто отмечал в обществе людей всех достоинств». Последнее было правдой. Цезарь, как известно, высоко отзывался обо мне перед людьми, которые считали меня просто чудаком, если не полным дураком.

Это был не тот Цезарь, которого я знал в Риме. Он говорил как человек, одержимый жаждой завоеваний. Он определённо не выглядел завоевателем. Высокий, худой и быстро лысеющий, он выглядел слишком хрупким, чтобы выдержать тяжесть армии на своих узких плечах. На нём была простая белая туника, и только легионерские сапоги и сагум подчеркивали его статус. Под туникой и сапогами его ноги казались тонкими, как у аиста. «Я подумаю над твоим предложением», — сказал я ему, мысленно поклявшись убраться из Галлии как можно скорее.

«Отлично. А теперь идите к своей ала . Они расквартированы в северо-восточном углу лагеря. Возьмите всё необходимое снаряжение из палаток снабжения. Затем возвращайтесь сюда к ужину. Все мои офицеры, не находящиеся на вахте или не несущие другие обязанности, обедают в моей палатке».

Я отдал честь. «Тогда я прощаюсь, проконсул».

Он ответил мне тем же, и я ушел.

«И что, Деций?»

Я резко повернулся. «Сэр?»

«Сними же ты эту дурацкую штуковину. Ты похож на статую, воздвигнутую на Форуме».

Внезапно я осознал, как нелепо выглядел бы Цезарь в парадной форме, словно пародия на генерала из одной из комедий Плавта. Именно поэтому он настаивал на солдатской простоте. Тщеславие Цезаря было так же известно, как его долги и амбиции. Рядом с ним не было никого, кто выглядел бы лучше него.

2

Утро в легионе начинается слишком рано. Где-то туба ревела, словно бык, изнывая от смертельной боли. Я проснулся на раскладушке и пытался вспомнить, где нахожусь. Запах кожаной палатки подсказал мне ответ. Я наклонился и потряс Гермеса, спавшего рядом на тюфяке.

«Гермес, — сонно проговорил я, — иди и убей этого дурака, который трубит в рог. Можешь одолжить мой меч». Он лишь проворчал и перевернулся. Кто-то распахнул дверную створку. На улице всё ещё было темно, но я смутно различал силуэт человека на фоне света далёкого сторожевого костра.

«Пора на утренний патруль, дорогой капитан», — сказал один из моих галльских солдат.

«Ты серьёзно? Лошади будут так же слепы, как и мы, в этом мраке». Я сел и пнул Гермеса. Он пробормотал что-то невнятное.

«Сейчас станет светлее, и птички запоют. Можешь поверить мне на слово, дорогая». Он вынырнул и откинул полог. Описать, как говорит галл из глубинки, невозможно, но это пример. Я схватил Гермеса обеими руками, поднял его и встряхнул изо всех сил.

«Просыпайся, свинья! Мне нужна вода». У меня пульсировала голова. Полевой стол Цезаря был строгим, но он не скупился на вино. Гермесу удалось стащить немного и себе.

«Но все еще темно!» — пожаловался Гермес.

«Привыкай», — посоветовал я. «Твои дни безделья до рассвета закончились. Отныне ты встаёшь раньше меня, у тебя есть горячая вода и готовый завтрак». Завтрак был одной из тех экзотических, извращенных привычек, за которые меня осуждали в Риме. Гермес, спотыкаясь, вышел на улицу. Тут же раздался глухой стук и проклятие — он споткнулся о верёвку палатки.

Я зашнуровал ботинки, встал и, пошатываясь, вышел наружу. Лагерь вокруг меня оживал. Высота и начало года накалили воздух, и я плотнее закутался в сагум , который также служил мне одеялом. Вскоре вернулся Гермес с ведром ледяной воды, и я промыл им свои затекшие глаза, прополоскал вонючий рот и почувствовал себя немного лучше.

«Принеси моё снаряжение», — сказал я Гермесу, но он уже был там с ним. Он помог мне натянуть кольчугу через голову, и двадцать фунтов переплетённых железных колец соскользнули вниз, повиснув на плечах чуть выше колен. Я пристегнул меч, туго затянув ремень, чтобы снять часть нагрузки с плеч. Со шлемом под мышкой я отправился на поиски своего отряда.

Я нашёл их собравшимися вокруг костра: посреди них стояла корзина с хлебами, а рядом с корзиной стояла стопка деревянных чашек. Над огнём кипел медный котёл. Когда я подошёл ближе, моё внимание привлёк рыжеволосый молодой человек.

«Присоединяйтесь к нам, капитан», — сказал он. «Выпейте поску. Она развеет туман в вашей голове».

«Доброе утро, Ловерниус. Если ничего лучшего не найдётся, я возьму».

Он взял одну из деревянных чашек, похожих на чашу, окунул её в котёл и протянул мне. Я отпил, поморщился и, должно быть, скорчил комичную рожицу, потому что Ловерний и остальные рассмеялись. В легионах нужны годы, чтобы по-настоящему насладиться горячим уксусом и водой, но, по крайней мере, это действительно бодрит.

Ловерний был аллоброгианским аристократом, получившим образование в римских школах. Он был чисто выбрит и коротко стрижен по римской моде, но его лицо было покрыто татуировкой в виде горизонтальных синих полос. День, как и предполагалось, становился светлее, и в этом тусклом свете я осмотрел своих людей. В преторианской але было около сотни человек , и около двадцати в этом конкретном отряде. Большинство были длинноволосыми и носили свисающие усы, которые цивилизованные люди считают отталкивающими. Они были причудливо татуированы, но, по крайней мере, никто из них не был раскрашен. Поверх своих ярких клетчатых и полосатых туник они носили короткие кольчуги без рукавов. Пояса, стягивавшие их рубашки, были украшены бронзовыми бляшками замысловатой работы. У всех были прекрасно сделанные железные шлемы, увенчанные причудливыми маленькими рожками и вертикальными колесами. Не хочется признавать это, но галлы гораздо лучшие мастера по металлу, чем римляне. На шее каждого мужчины висело незамкнутое ожерелье из витой бронзы, серебра или золота.

Несмотря на татуировки, усы и варварские украшения, они были красавцами, как и положено галлам. Ростом они были значительно выше среднего римлянина, что подчёркивалось их прямой, прямой осанкой. Как воины, они по определению были знатными. Как всадники, они знали своё превосходство над любым пехотинцем.

Неверно, как многие думают, что все галлы светлые или рыжие, хотя светлые волосы преобладают. Примерно у половины этих мужчин волосы были того цвета, который мы считаем галльским. Остальные были разных оттенков каштанового, а у одного или двух волосы были такими же чёрными, как у любого египтянина, но даже у них была светлая кожа.

Буханки были легионерским хлебом: тяжёлые, грубые и сухие. Я разорвал одну пополам и обмакнул в поску, чтобы сделать её съедобнее. Мужчины окинули меня таким же внимательным взглядом, как я их.

«Не могли бы вы обратиться к людям, прежде чем мы выедем, капитан?» — спросил Ловерниус.

«Ладно», – сказал я. Я проглотил последний кусок хлеба и бросил чашку на землю. «Послушай меня, волосатый мерзавец. Я сенатор Деций Цецилий Метелл Младший, и по воле Сената и народа Рима я имею власть над твоей жизнью и смертью. Я прошу лишь абсолютного повиновения и обещаю лишь немедленную смерть за проступок. Следи за мной на поле боя, а я присмотрю за тобой в претории. Ты никогда не останешься без добычи, пока я твой капитан, и тебя никогда не минует наказание, если ты не будешь лучшим бойцом из лучшего отряда, приданного этому легиону. Не пускай стрелы в мою спину, а я не дам тебе порезаться. Понятно?»

Солдатам нравится, когда с ними так разговариваешь. Это даёт им ощущение собственной крутизны и мужественности. Они ухмылялись и кивали. Я производил хорошее впечатление.

На взгляд римлян, лошади казались несколько низкорослыми и грубоватыми, но мы привыкли к эффектным животным, которых разводим для гонок на колесницах. Галлы никогда не подстригают гривы и хвосты своих лошадей, и они всё ещё были лохматыми после зимней шерсти, поэтому впечатление от них было не слишком красивым. Но я сразу понял, что эти создания идеально подходят для местности, по которой нам предстояло пересечься.

Мужчины начали гладить своих коней и разговаривать с ними. Галлы любят лошадей настолько, что готовы им поклоняться. У них даже есть богиня лошадей по имени Эпона, которой нам, римлянам, к сожалению, не хватает. Большинство их праздников так или иначе связаны с лошадьми.

Самому младшему из воинов, мальчику по имени Индиумикс, было поручено ухаживать за моей лошадью, следить за её чисткой и седланием. Он гордо продемонстрировал мне коня, перечисляя его многочисленные достоинства и поглаживая. Удовлетворившись своим конём и остальными, я сел в седло. Полы моей кольчуги тут же неприятно забились в складки на бёдрах. Я мысленно отметил, что нужно сходить к оружейнику и сделать разрезы по бокам, как это делают кавалеристы.

Мы покинули лагерь через Порта Декумана, северные ворота. Я считал себя отличным наездником, но мои галлы вызывали у меня чувство неуклюжести. Все они ехали, словно кентавры: каждый с длинным мечом, копьём и связкой дротиков, привязанных к седлу, и плоским овальным щитом, перекинутым через спину. (Стоит отметить, что имена, которые мы использовали для них, были лишь приблизительными к их настоящим именам, которые нам было трудно произнести и невозможно написать. В галльском языке есть звуки, для которых нет латинских букв. Именно поэтому у одного галльского вождя может казаться дюжина разных имён, в зависимости от того, кто пишет историю.)

Мы повернули на восток, к озеру. Ловерниус объяснил, что каждое утро мы обязаны осматривать большие земляные укрепления и принимать доклады часовых. К счастью, нам не придётся проехать все девятнадцать миль. Офицеры западной половины выедут нам навстречу где-то посередине. Через каждую милю вдоль линии разбил лагерь отряд вспомогательных войск. Несомненно, эти люди нервничали, ведь их лагеря были гораздо более уязвимы для атак, чем большой лагерь легионеров. Впрочем, часовым полезно нервничать.

Стражники у болотистого края стены, у озера, прошлой ночью не сообщали о вторжениях. И так продолжалось семь или восемь миль; противник не проявлял активности, если не считать проклятий и заклинаний, доносившихся из темноты. Часовые с презрением отзывались об этих безрезультатных атаках, но уже рассвело. Я знал, что прошлой ночью всё было иначе, когда эти же люди сжимали оружие и, вытаращив глаза, вслушивались в эти жуткие голоса во внешнем мраке.

Около полудня мы подъехали к чистой луже и спешились, чтобы напоить лошадей. Я передал поводья Индиумиксу и обошёл лужу, чтобы размять ноги. Мышцы внутренней стороны бёдер были напряжены от того, что всё утро я сжимал корпус лошади. Когда я уже собирался повернуть обратно, моё внимание привлёк проблеск в воде.

Я ступил на плоский камень в воде и наклонился, чтобы рассмотреть повнимательнее. Что-то блестело на мелководье. Опустившись на колени, я попытался нащупать это, но мои усилия были неуклюжими из-за магического свойства воды, заставляющего мою руку словно сгибаться под поверхностью. Но вскоре я вытащил то, что искал. Это была прекрасная фибула, галльская булавка для плаща из чистого золота. Ликуя, я отнёс её обратно, чтобы показать своим воинам.

«Кто-то потерял хорошую булавку», — сказала я, показывая её им, чтобы они могли ею полюбоваться. «Не повезло им, повезло мне!» К моему удивлению, они выглядели потрясёнными и рассерженными.

«Брось его обратно, капитан», — тихо сказал Ловерниус. «Там живёт водяной дух. Кто-то бросил его в качестве подношения, прежде чем отправиться на какой-то опасный подвиг, возможно, готовясь к битве».