Немец что-то пролаял и ударил меня по рёбрам рукояткой копья. «Кажется, нам приказали заткнуться», — прохрипел я. Гермес лишь кивнул. Он быстро учился.

Мужчина накинул петлю мне на шею, а потом сделал то же самое с Гермесом. Я подумал: «Они вешают свои жертвы».

12

Если бы они повели нас обратно к роще, я бы, наверное, упал замертво от ужаса, но вместо этого они повели нас на северо-запад, через склон холма. Пока мы тащились на поводках, я внимательно разглядел наших захватчиков. Помимо обычных меховых туник, большинство из них носили меховые леггинсы длиной чуть ниже колен.

Вооружение их было разным. У большинства были поясные ножи с грубыми рукоятями из дерева, рогов или кости. У некоторых за спиной висели луки. У каждого было длинное копье, а большинство также несли пару коротких дротиков. Больше всего меня удивила их бедность в плане металла. Среди галлов большинство воинов имели копье с железным наконечником, щит с железным умбоном, и большинство мужчин имели длинный или короткий меч. К этому основному вооружению более обеспеченные воины добавляли бронзовый или железный шлем, а вожди обычно носили кольчугу. Но не эти германцы. За исключением ножей, у многих не было другого металла, кроме медного браслета и нескольких заклепок на широких кожаных поясах. Только у предводителя этого отряда был железный наконечник копья, остальные довольствовались наконечниками из кости или закаленного на огне дерева. Их длинные, узкие щиты были сделаны полностью из деревянных досок, с дубовыми утолщениями и обтянутыми по краям сыромятной кожей.

Несмотря на свою примитивность, они выглядели всё же смертоносными. Нужно было лишь сильнее надавить, чтобы пронзить врага деревянным копьём. Эти воины выглядели достаточно сильными, чтобы справиться с этой задачей. Римский солдат по сравнению с ними был настоящей мастерской скобяных изделий, но эти воины, казалось, могли компенсировать разницу чистой свирепостью.

Мы прошли совсем немного, когда к нам присоединилась ещё дюжина мужчин. На их лицах были кислые выражения, а слова, которые они обращали к своему лидеру на своём рычащем языке, явно не выражали радости.

«Крови ни на ком», — пробормотал Гермес. «Может, Ионус сбежал». Воин ударил его тыльной стороной ладони по лицу. Учитывая, какой удар могла нанести эта рука, это было всего лишь похлопывание из любви, но оно залило ему рот кровью, и губы начали распухать.

Мы перевалили через склон холма, прошли через небольшой перевал и спустились в тёмную долину, раскинувшуюся среди густых лесистых склонов. Я пытался вспомнить, в каком направлении течёт река, но совершенно не понимал, где искать дорогу обратно в лагерь, если сумею сбежать, но как именно мы связаны с остальным миром, я понятия не имел.

Время от времени ведущий тихонько свистел, издавая птичий крик. Когда он это делал, откуда-то сверху раздавался ответ. Когда он сделал это во второй или третий раз, я поднял глаза и едва разглядел фигуру воина, притаившегося высоко на дереве, неподвижного, словно затаившийся оленёнок.

Ближе к вечеру мы добрались до большой поляны посреди холмов. По краю поляны стояли грубые хижины – всего лишь молодые деревца, согнутые дугой и покрытые ободранной корой или хворостом. Одна хижина была раза в три-четыре больше остальных, но всё равно довольно скромной. Судя по всему, деревня была основана совсем недавно. Повсюду пахло свежесрубленной древесиной. Женщин я не видел. Это был отряд воинов, а не кочевое племя.

На нескольких стойках висели олени и другая дичь, приготовленные для разделки. Я гадал, были ли наши захватчики охотниками, случайно наткнувшимися на нас, или людьми, специально выделенными для наблюдения за рощей. Я подозревал последнее.

В самом центре поляны стоял высокий столб, грубо вырезанный в форме человека. Выпученные глаза были сделаны из кусков кованого олова, а гримасничающая пасть была усеяна настоящими зубами, взятыми у разных зверей; с грубо очерченной шеи свисал плащ из волчьей шкуры. Руки были схематично вырезаны в барельефе: одна рука держала нечто похожее на петлю из плетёной шкуры, другая – топор или молот. Из-за чрезмерной стилизации детали было трудно интерпретировать, и моё настроение было не слишком благоприятным для восприятия искусства.

Глава нашего отряда крикнул что-то, и прибежали люди с парой тяжёлых кольев и деревянной кувалдой. Они вбили колья в землю в нескольких шагах от деревянного бога, или что это было за кувалдой. Когда они закончили, я с огромным интересом наблюдал за их следующим шагом. Если они всё-таки заострят колья, я решил найти самого крупного и злобного на вид немца в лагере и плюнуть ему в глаз. Если я это сделаю, он, возможно, сразу же меня убьёт. Мне не нравилась идея посажения на кол – единственной смерти, которая может быть даже ужаснее распятия.

К моему облегчению, они просто выстрогали глубокие канавки вокруг кольев на несколько дюймов ниже их забитых верхушек. Затем нас с Гермесом усадили, и наши привязи надёжно привязали к канавкам на кольях. Проверив надёжность наших уз, немцы отправились на поиски ужина или, может быть, кружки мёда, эля или какой-нибудь другой гадости, которую они пили.

«Замечательно», — пробормотал Гермес. Затем, видя, что никто не собирается бить его за разговоры, он продолжил твёрже: «Теперь нас принесут в жертву. А может, и съедят. Надо было бежать. По крайней мере, так было бы быстрее».

«Не обязательно», — сказал я. «Они могли просто раздробить нам кости ног, чтобы не дать нам сбежать, а потом отвести нас обратно. В общем, мы сделали более удобный выбор».

«Если Ионус вернется и сообщит, что мы схвачены», — с надеждой сказал он, — «кто-нибудь выйдет и спасет нас, не так ли?»

«Несомненно», — ответил я, зная, что никто не станет беспокоиться. Один ненужный, сверхштатный офицер и раб вряд ли стоили того, чтобы подвергать большое количество людей неизведанной опасности.

Остаток вечера я пытался оценить численность немцев, но мне удалось собрать мало информации. Мужчины постоянно приходили и уходили, поодиночке или группами. Из-за крайней простоты их одежды и вещей было так же трудно судить о цели или постоянстве их пребывания. Вероятно, дома они жили примерно так же, и я не мог предположить, был ли это отряд налётчиков или часть армии, собравшейся для настоящего похода. Хотя большинство из них были воинами в расцвете сил, некоторые были юношами, слишком юными, чтобы бриться, даже если немцы брились, в то время как многие были седобородыми мужчинами удивительно преклонного возраста для такой жизни. Впрочем, эти старейшины казались такими же активными, как и остальные.

Иногда я видел мужчин с мечами и, возможно, с украшениями из кованого серебра, но были ли это просто вожди воинов или князья, я не мог понять. Никто не отдавал чести и не выказывал особых знаков почтения, и я начал задумываться, не напоминает ли это общество одну из легенд Золотого века, когда все должны были быть равны. Что ж, полагаю, равенство имеет смысл, когда каждый мужчина – немытый, кровожадный дикарь.

С наступлением темноты к лагерю приближались охотничьи отряды и патрули. Я видел, как несколько человек, в основном безбородые юноши, уходили. Я предположил, что они займут свои посты на деревьях, сменив часовых, которых я видел днём.

Развели костры, и уже разделанную дичь начали жарить на вертелах. От запаха, разносившегося по поляне, у меня заурчало в животе и потекли слюнки.

«Можно было бы подумать, что они принесут нам что-нибудь поесть», — пожаловался Гермес, когда воины разорвали пайки своими волчьими зубами.

«В этом, кажется, не хватает вежливости», — сказал я. «Однако это лучше, чем быть в меню самим». Немцы ели, как персонажи Гомера, чьи герои, похоже, никогда не едят ничего, кроме мяса. Эти люди с Рейна могли сожрать несколько фунтов за один присест, не съев ни куска хлеба, ни кусочка фруктов для разнообразия. Они бросали кости в огонь и вытирали жирные руки о землю, тщательно отряхивая пыль. Некоторые из них начали что-то вроде коллективного рычания, которое, возможно, было формой песни.

Никто не обратил на нас ни малейшего внимания, за что я был осторожно благодарен. В этот момент быстрая смерть казалась невероятно оптимистичной перспективой. Чем меньше внимания я получал от этих ужасных хищников, тем лучше. Измученный долгой бессонной ночью и событиями дня, я начал клевать носом, впадая в оцепенение, когда изменение в пронзительном бормотании заставило меня резко проснуться. Оркестр замолчал.

«Кто-то выходит из этой большой хижины», — почти простонал Гермес. «Что теперь?»

Я видел, как в дверном проёме большой хижины двигались какие-то тени. Затем кто-то проскользнул внутрь и направился к тому месту, где мы были привязаны. В этой походке было что-то знакомое. Затем я взглянул на эти длинные, стройные ноги, на это пышное, покрытое мехом тело, на это несравненное лицо.

«Ну, Фреда! Забавно тебя здесь встретить! Это же просто недоразумение, правда? Почему бы тебе просто не отпустить нас, и мы все устроимся поудобнее и…» Если бы я быстро не отдернул язык, я бы откусил его напрочь, когда она пнула меня в челюсть. Воины громко расхохотались, увидев это проявление блестящего остроумия.

«Хорошо, что она босиком, а?» — сказал Гермес. В голосе маленького негодяя я уловил удовлетворение. Пока что всё наказание досталось ему.

Мне удалось сесть, и я заморгал, чтобы избавиться от звёзд. Когда я снова смог видеть, костры уже пылали высоко. Фреда всё ещё стояла надо мной, но её привычное угрюмое выражение исчезло. Она весело улыбалась, радуясь, что я в её власти.

Выражение её лица изменилось не только в лучшую сторону. Она всё ещё носила меховую тунику, но эта была немного скромнее, и вместо обычной лисьей шкуры она была сшита из великолепных шкурок, вероятно, соболя. На плечах у неё была короткая горностаевая мантия, хвосты которой свисали чёрными кончиками. На ней было тяжёлое галльское золотое ожерелье и золотые браслеты на запястьях и предплечьях.

«Кажется, ты действительно поднялся в глазах общества», — сказал я. «Поздравляю».

Она прикрыла губы пальцами и по-девичьи хихикнула, затем крикнула что-то, и воин протянул ей толстую, четырёхфутовую верёвку из плетёной шкуры. С этими словами она принялась избивать меня до состояния, близкого к бессознательному.

«Это было неуместно, Фреда», — сказала я, шатаясь и возвращаясь в сидячее положение. «Я всегда относилась к тебе с неизменной добротой».

«Ты обращался со мной как с рабыней, Роман», — сказала она, наконец сумев сдержать веселье и выдавить из себя несколько слов.

«Ты была рабыней», — заметил я, готовясь к новой порке. К счастью, подобные развлечения, похоже, потеряли для неё свою привлекательность.

«Я никогда не была рабыней ни одного мужчины», — сказала она мне.

«Если это так, — сказал я, — то вы не единственный человек, который мне недавно лгал».

Кто-то подошёл к ней сзади, и её изящная босая нога снова поднялась. Я приготовился к новому удару, но её стопа лишь мягко, почти ласково, коснулась сустава между шеей и плечом. Она начала надавливать вниз.

«Лицом вниз, Роман». Я перевернулся на бок, затем растянулся на животе и повернул лицо в сторону, чтобы не задохнуться. Фреда вдавила моё лицо в грязь, и это был вовсе не символический жест. Женщина навалилась всем своим весом на эту ногу, пока я не почувствовал, что моя шея вот-вот сломается. Я едва мог вдохнуть воздух. Всё, что я видел перед своими болезненно выпученными глазами, – это пара огромных ступней, обутых в мягкую кожу, расшитую золотой проволокой.

Голос, почти слишком низкий для человеческого, произнёс что-то, и нога поднялась. Другой голос, мужской и знакомый, перевёл: «Ваше почтение принято. Теперь можете сесть».

Из положения, лежа лицом вниз, я с трудом вернулся в сидячее положение. Это нелегкий подвиг со связанными за спиной руками. Боюсь, что даже то немногое достоинство, что у меня ещё оставалось, пострадало. В связи с этим я старательно сохранял неподвижность лица, безупречную маску римской величавости и достоинства . Хорошо, что я так сделал, потому что, выпрямившись и не скосив глаз, я смотрел на самое ужасное существо, какое когда-либо видел.

Ростом значительно выше семи футов, он стоял на расставленных ногах, тяжёлых, как стволы деревьев, упираясь двумя кулаками, каждый размером с мою голову, в бёдра. В отличие от немцев, которых я видел до сих пор, он был широк относительно своего роста, тело его напоминало бочку, а шея была такой толстой, что голова, казалось, сидела прямо на его широченных плечах.

Его волосы были такими светлыми, что казались почти белыми, и тщательно расчёсаны почти до локтей. Его густая борода была вьющейся и необычайно тонкой, аккуратно подстриженной, что контрастировало с неопрятной щетиной остальных. Черты его лица были резкими, и на них выделялись бледно-серые глаза, которые смотрелись бы более естественно из-под густых волчьих бровей. И всё же в этом диком и невероятно мужественном лице я уловил смутно знакомые черты. Вздрогнув, я понял, что он явно похож на Фреду.

Его короткая туника без рукавов была сделана из тяжёлой, похожей на войлок ткани, искусно расшитой стилизованными изображениями животных и вьющихся растений. Она не была ни галльской, ни германской, но, на мой взгляд, смутно напоминала сарматскую. На нём было много тяжёлых золотых украшений, а на поясе, украшенном кораллами, висел меч испанской работы, такой же огромный, как он сам.

Я произнес максимально официально и официально. «Сенатор Деций Цецилий Метелл Младший из Римской республики приветствует Ариовиста, короля Германии». Это не мог быть никто другой. Мои слова перевёл тот же знакомый мужской голос. Германский король был настолько ошеломляющим, что только сейчас я увидел Молона, стоявшего сбоку и чуть позади него. Он тоже преобразился. На нём была туника из тонкой галльской шерсти, окрашенной в алый цвет; дорогие импортные сандалии; и массивная серебряная цепь на шее. Серебряные браслеты обвивали оба запястья. Его кривая, сардоническая ухмылка не изменилась. Он переводил по мере того, как слова раздавались.