«Вы цепляетесь за всё, чтобы спасти своего клиента», – сказал Патеркул. «Командир, за двадцать пять лет моей военной службы я никогда не видел столько странных событий одновременно, но какое это имеет отношение к войне? Пусть хоть друида вешают на любом дереве отсюда до Северного моря, мне всё равно. Это всего лишь местные дела, и нас это не касается. Давайте займёмся тем, что имеет смысл и имеет отношение к нашей ситуации». Ропот среди собравшихся офицеров свидетельствовал о довольно общем согласии.

«Я бы сказал то же самое, если бы мы не застряли здесь совсем одни и не зависели от наших галльских союзников», — сказал ему легат . «Они могут клясться в верности Риму и ненавидеть гельветов, но они так же одержимы религией, как и многие египтяне. Они уже несколько дней ведут себя нервно, и подобное может спровоцировать массовое дезертирство. Мне не хочется думать о показательных казнях, но я без колебаний отдам приказ. Проследите, чтобы все это знали. А теперь, офицер ночной стражи, ваш доклад».

После окончания встречи Лабиенус оставил меня для личной беседы. «Так ты ничему не научился, да?» — спросил он.

«Я собрал немало информации, из которой можно сделать выводы», — уклончиво ответил я. «И рассчитываю получить ответы от доверенного источника к полудню». Мне это показалось впечатляющим.

«Лучше бы вам. Я очень устал от всего этого и хочу, чтобы всё это закончилось, почти так же сильно, как и прибытия Цезаря с его легионами».

Из претория я направился в свою палатку, чтобы позавтракать перед утренним патрулем. Гермес ушёл на утреннюю тренировку. Молон и Фреда тоже отсутствовали. Рабы всегда умудряются сбежать, когда они нужны. Ворча, я разыскал провизию и нашёл немного хлеба и сыра. Всё это я запил простой водой.

Я был в плохом настроении, когда, тяжело ступая, плелся к кавалерийским казарм. Мне казалось, что бессонница и скудное питание в армии, вероятно, были преднамеренными. Галлам лучше быть осторожнее, когда на них натравливают эту шайку. Всего несколько дней такого разжигали во мне убийственный нрав, а эти люди жили так годами.

Я обнаружил свой небольшой отряд ала верхом , готовый к патрулированию. В преторианском районе царила тишина и тревога: обычно весёлые и шумные люди разговаривали тихо и хмурились. Весть об убийствах друидов разнеслась. Я мог только представить, какая атмосфера царила в лагере ауксилии.

Мы выехали через главные ворота Порта-Принципалис-Систра в восточной стене лагеря. Мы ехали, пока лагерь и вал не скрылись из виду, после чего Ловерний приказал остановиться у небольшой рощицы деревьев.

«Сегодня утром нам не придётся преследовать гельветов», — сказал он, спешиваясь. «Давайте устроимся поудобнее».

«Звучит заманчиво», – сказал я, чувствуя накопившуюся после ночных хлопот боль, с трудом слезая с седла. Один из мужчин отвёл наших лошадей, чтобы привязать их к деревьям. Мы все уселись в тени. Ловерниус предусмотрительно принёс с собой толстый бурдюк местного вина, и мы начали передавать его по кругу.

Когда дело дошло до меня, я прислонился к стволу дерева и направил бледную струю себе в рот. Для местной еды это было превосходно, или же мои вкусы огрубели. Я не пытался торопить события. Дёрн подо мной был упругим и комфортным. Ловерниус скажет мне, что он хочет сказать, когда будет готов, а у меня в лагере закончились люди, которых можно было бы притеснять.

«Я не хочу, чтобы вы думали, — наконец сказал Ловерний, — что мы, верные Риму, каким-либо образом симпатизируем этим гельветам».

«Никогда бы так не подумал», – заверил я его не без уничижения. По правде говоря, в то время как мы, римляне, были склонны сваливать всех галлов в одну кучу, у них было лишь самое смутное чувство национального родства. Они ни в коем случае не считали, что принимают сторону чужеземцев против своих братьев. Представитель другого галльского племени был для них таким же чужаком, как сириец для римлянина.

«Мы не позволяем друидам господствовать над нами, — утверждал он. — Не так, как гельветы и другие. Но мы всё равно относимся к ним с уважением».

«Вполне понятно». Я сделал ещё один глоток вина. В общем-то, совсем неплохо. Я передал его Ловерниусу, чувствуя, что ему не хватает чуть-чуть смазки. Он почти набрался сил, чтобы сказать то, что собирался. Он сделал пару больших глотков и передал дальше. Затем он некоторое время молчал. Затем, с трудом, заговорил.

«Тит Виниус был убит трижды».

Я наконец понял, что нашёл что-то важное. «Что это значит?»

«Помните, вы мне рассказывали, что Виниуса задушили, зарезали и ударили топором по голове?»

«Скорее, дубинкой по голове, но я помню, что рассказывал тебе». Я также вспомнил расстроенную реакцию его людей. Тогда он сказал, что они были возмущены осквернением священного пруда.

«Ну, это друидская традиция. В некоторых жертвоприношениях жертву убивают трижды: её могут повесить или задушить. В любом случае петля остаётся на шее. Затем жертву могут заколоть ножом или перерезать горло, затем разбить голову, а затем бросить в пруд или утопить в болоте. Иногда только вешают и закалывают ножом или топором, а утопление считается третьей смертью».

Я вспомнил трёхглавого бога на посохе Бадрайга и галльский обычай действовать по три. «Ты думаешь, друиды убили Виниуса, принеся его в жертву?»

«Должны же! Кто ещё мог это сделать и почему?»

«Почему — это главный вопрос», — сказал я, и мои мысли завертелись. «Но я знаю, что у Виниуса были какие-то сторонние дела. Он где-то копил богатство, и уж точно не за счёт армии. Может быть, он был связан с друидами? Если бы он каким-то образом их предал — а это, безусловно, было бы в его характере, — они могли бы избавиться от него в отместку».

«Но делать это без народного праздника? — возразил он. — Это ужасно непорядочно».

«Во время войны, — сказал я, — мы часто упрощаем наши религиозные ритуалы. Возможно, они так и поступали. Прав ли я, полагая, что друиды никогда не используют оружие?»

«Кроме орудий жертвоприношения, они даже не прикасаются к ним. Это было бы осквернением».

«Вот, — сказал я, разводя руками, — что может быть разумнее? Они не умеют пользоваться мечами и копьями, поэтому использовали то, что у них есть». Это не было ответом на все вопросы, но мне понравилось, как это прозвучало.

«Что ж, возможно», — сказал он, все еще испытывая тревогу.

«Но ведь это еще не все, не так ли?» — подтолкнул я.

«Да. То, что мы видели вчера вечером».

«Это тоже было похоже на жертвоприношение», — сказал я. «Но ты же говорил, что друидов никогда не приносят в жертву таким образом».

«Это не так», — сказал он, снова отрывая кожуру.

«Тогда скажи мне, Ловерниус: кто приносит в жертву своих жертв, вешая их в одиночку?»

«Немцы!» — горячо воскликнул он. — «В своих священных рощах они вешают свои жертвы на дубах. На одном большом празднике, который проводится каждые двенадцать лет, они приносят в жертву двенадцать особей всех живых существ: людей, зверей, даже птиц и рыб. Сотни трупов висят в огромной дубовой роще у Северного моря».

«Запах, должно быть, ужасный», — сказал я. «Вы видели это своими глазами?»

«Нет, конечно, нет. Их обряды видят только те галлы, которых приносят в жертву. Но я слышал об этом. Все слышали».

«Понятно». Скорее, это было основано на слухах. Но в этом, вероятно, было больше правды, чем в рассказах солдат в чужой стране. «Есть ли у вас какие-нибудь идеи, что могут предвещать эти странные события?»

Он удручённо покачал головой. «Никаких, кроме того, что подобные вещи не должны происходить. Это война людей или богов?»

«Кажется, эти два понятия путаются, — сказал я ему. — Но мне кажется, что вся эта мистическая путаница — не что иное, как прикрытие для удручающих человеческих пороков».

«Что вы имеете в виду?» — серьезно спросил он.

Как объяснить принцип работы моего мышления группе галлов, пусть даже полуцивилизованных? Было и так сложно объясниться с моими собратьями-римлянами, воспитанными на традициях греческой логики и исконно-римского здравого смысла. Я попробовал. Галлы внимательно слушали мои слова, с серьёзными лицами. Они жаждали ответов так же сильно, как и я.

«Ловерний, люди объясняют свои поступки множеством слов, приписывая себе всевозможные благородные мотивы. Они могут говорить, что ими движет патриотизм, преданность богам, интересы народа, верность королю или любые другие великие деяния. Обычно они лгут. Гораздо чаще их мотивы низменны. Они жаждут власти, богатства или чужой женщины».

«Это я понимаю, — сказал Ловерниус, — но это вопросы религии».

Я педантично поднял палец, вино придало красноречие моему бурлящему уму. «Всегда, Ловерний, когда люди совершают низменные поступки и пытаются оправдать себя высокопарными речами и зловещими поступками, я ищу низменный, низменный элемент, который связывает всё воедино. Несколько дней назад я обнаружил, что Тит Виниус накопил огромное количество золота из неизвестного источника. Забудьте о богах, жрецах и ужасных жертвоприношениях. Всё дело в золоте. Когда я узнаю, откуда оно взялось и куда предназначалось, я уверен, что свяжу всех участников этого дела между собой, словно цепью. Золотой цепью». Я был до абсурда доволен этой самонадеянностью, но тут же напомнил себе, что не стоит злоупотреблять вином в столь ранний час.

Галлы, с их любовью к цветистой риторике, не сочли мою речь чрезмерной, и Ловерний, казалось, обрадовался, узнав об этом открыто. Он был лоялен к Риму, но суеверный страх заставил его молчать о тройном убийстве. Тройное повешение, с другой стороны, оказалось слишком суровым испытанием. Теперь он чувствовал, что я смогу быстро положить конец этим делам. Я надеялся, что его вера в меня не совсем безосновательна.

11

Мы вернулись в лагерь в полдень, когда весело трубили трубы, и люди собирались у столов на обед. Многое говорит о наших солдатах, что они с удовольствием предвкушают даже такую спартанскую еду. Я оставил коня у алы и пошёл в свой шатер, где Гермес готовил мне обед. Ему удалось раздобыть горшок с фруктами, запечёнными в мёде, и жареную утку. Я не собирался спрашивать, как ему удалось совершить это маленькое чудо.

«Продолжай в том же духе, и, возможно, я отпущу тебя на волю, когда ты станешь слишком старым, чтобы быть полезным», — сказал я ему, садясь и принимаясь за еду. Он налил мне чашу разбавленного вина, которое мне было совсем не нужно. «Где Молон и Фреда?»

«Я не видел их весь день, — сказал он. — Я подумал, может быть, вы их куда-то отправили».

Эта новость омрачила мне удовольствие от обеда. Рабы не должны разгуливать по округе, даже такие эксцентричные создания, как эти двое. Они всё больше вели себя как свободные люди, и их следовало разубедить в этом заблуждении.

«Когда вы их видели в последний раз?»

«Молон вчера вечером был пьян за палаткой, и я не заглянул к нему. Я не видел ни одного из них, когда твои галлы пришли за тобой прошлой ночью, и когда я проснулся сегодня утром, я тоже их не видел, хотя я их и искал. Они должны быть где-то здесь. Они не осмелятся выйти за пределы лагеря».

«Это было бы глупо», — согласился я, но меня это не радовало. Ещё одна забота, когда их у меня и так было слишком много.

Закончив обед, я временно оказался в растерянности. Я встал, чтобы отправиться на поиски своих заблудших рабов, а Гермес следовал за мной по пятам. Мне ужасно хотелось спать, но я знал, что не смогу, если лягу в палатку. Мне нужно было слишком многое обдумать. Пока мы шли по лагерю, я рассказал Гермесу о последних событиях. Он был далеко не блестящим собеседником, но я давно усвоил, что разговор с кем-то помогает разобраться в запутанных вопросах.

«Если друидов повесили немцы, значит, где-то поблизости есть немцы, верно?» — сказал Гермес.

«Ваше понимание логики феноменально», — похвалил я.

«Нет, я имею в виду, что их много , да? Больше, чем те двое, которых ты видел несколько ночей назад?»

«Не обязательно». На самом деле, я размышлял над этим вопросом. Мальчик не был таким уж глупым. «Это были два огромных, могучих воина, а двое друидов были пожилыми, а ни один друид не обучен владеть оружием. Двое таких негодяев, как Эйнциус и Эраманциус, легко могли бы одолеть этих галлов-жрецов».

«И все же», — сказал он с сомнением, — «затащить их на всю эту гору, развести костер и затащить их на деревья — это, похоже, непростая задача для двоих мужчин».

«Ну, они объявили себя потомками королевской семьи. Несомненно, они прибыли сюда с соратниками. Но о нескольких десятках немцев беспокоиться не стоит».

«Лишь бы их не было целой армией». Гермес становился таким же, как все: шарахался от каждой тени, беспокоился о нашей малочисленности и уязвимости. Как и у всех остальных, у него были веские основания для опасений.

Тщательный поиск по форуму и другим более-менее публичным местам не привёл ни к Молону, ни к Фреде. Центурии оказались бесполезны. Даже лагерь из шести тысяч человек — это небольшое сообщество, а Фреда была самым заметным существом на сто миль вокруг. Даже слон не смог бы привлечь большего внимания.

«Возможно, они отправились в лагерь ауксилий», — сказал Гермес. «Рабы и чужеземцы довольно свободно входят и выходят через ворота в светлое время суток».

«Не знаю, что они там делают, но посмотреть стоит», — проворчал я. Поэтому я вернулся через ворота Синистры, через которые проехал утром. Никто на воротах их не помнил, но эта стража дежурила совсем недолго.

Другой лагерь находился всего в двух выстрелах из лука, так что между ними не было ни единого безопасного места, где противник мог бы укрыться. Его оборона была гораздо менее продуманной, поскольку в случае реальной опасности ауксилия просто входила в лагерь легионеров, удваивая свою численность. Поскольку значительную часть ауксилии составляла кавалерия, лагерь занимал большую площадь, чем лагерь легионеров, и каждый день отряды фуражиров выходили с серпами, чтобы срезать корм для животных.