Насколько это было безопасно? Во-первых, это не было безопасно для меня. Никогда ещё мне не подворачивалось такое искушение. Меня охватило горькое предчувствие, что я могу быть таким же продажным, как все те сенаторы, которых я так презирал. Возможно, их шансы просто появились раньше. Потом я подумал о Бурре и остальных его соратниках . Мог ли бы я сдаться, если бы от меня не зависели жизни людей, которых я считал невиновными? Мне до сих пор неприятно об этом думать.

Но что насчёт остальных? Весьма вероятно, что Патеркул, префект Лагеря, был замешан в этих гнусных делах. Знал ли он о сундуке? Если да, то что я мог с этим поделать? Чертовски мало. На самом деле, если бы кому-то из этих военных дикарей нужен был этот сундук, я бы лучше отдал его им, если бы сам не хотел оказаться лицом вниз в бассейне.

А что же Цезарь? Как ни странно, в один из очень редких случаев за все годы моего знакомства я не подозревал его в серьёзности. Во-первых, он возглавил Десятый всего два месяца назад, в то время как подозрительные операции Виниуса длились как минимум год. Возможно, Виниус посвятил Цезаря в свои дела, но я сомневался и в этом. Если бы у Цезаря было что скрывать, он бы точно не поручил мне расследование, зная мою страсть к слежке.

В конце концов я вытащил невероятно ценный ящик наружу и спрятал его вместе с остальными вещами Виниуса под укрытием, которое накинул на них Молон. Либо это было безопасно, либо нет, и в любом случае я намеревался остаться в живых и невредимым. Однако искушение всё ещё не отпускало. Внезапный прилив жадности оставил во мне чувство нечистоты. Я почти завидовал таким людям, как Красс, которые могли построить карьеру на чистой жадности и при этом чувствовать себя совершенно прекрасно. Во всяком случае, таково было его публичное лицо. Насколько я знал, он проснулся с криком посреди ночи, и за ним гнались фурии из снов, как и любой другой человек с нечистой совестью.

Погруженный в эти тревожные мысли, я вышел через проём в стене претория и столкнулся с человеком в белом, проходившим мимо. Я начал бормотать извинения и понял, что это самый младший из трёх друидов, которых я видел, когда галльские и германские послы наносили визит Цезарю. Я перешёл с латыни на греческий, думая, что он, возможно, его поймёт.

«Прошу прощения, сэр. Я думал совсем о другом».

Он прижал руку к груди и изящным жестом отвёл посох в сторону. «Виноват был я», — произнёс он по-гречески с сильным акцентом, но вполне сносно. «Я любовался знаменами и не смотрел, куда иду». Он кивнул в сторону орла и меньших знамен, сияющих во всей красе под охраной людей в львиных шкурах, рядом с ямой, где временно осуждённые ждали моего спасения.

«Я Деций Цецилий Метелл Младший», — сообщил я ему, протягивая руку. Он пожал её неловко, словно не привык к такому жесту. Его рука была мягкой, как у патрицианки. Очевидно, эти друиды устроили себе лёгкую жизнь.

"Цецилий Метелл? Разве это не одна из великих римских семей?"

«Мы не без отличий», — заявил я, прихорашиваясь.

«Я Бадрайг, служитель Поющих Друидов».

«Вы приехали сюда в суд?» — спросил я.

«Да. Мы ожидали, что Цезарь будет здесь». Он выглядел раздражённым. Видимо, Лабиен оказался прав насчёт уловки Цезаря.

«Гай Юлий может быть непредсказуемым», — посочувствовал я.

«Я думал, он относится к нам с большим уважением. Несколько раз во время переговоров он принимал нас по отдельности, и мы рассказывали ему о нашей религии, обычаях и обычаях». Очевидно, он не понимал, что Цезарь собирает пропаганду, чтобы использовать её против них.

«Не расстраивайтесь. В отсутствие проконсула его легат обладает всей полнотой власти. Каждое его решение будет поддержано Сенатом. Если позволите, я спрошу: какое дело у вас, друидов, к суду?»

«Здесь необходимо урегулировать несколько пограничных споров, и для этого требуется наше присутствие».

«Я не очень хорошо знаком с вашими обычаями, но у меня сложилось впечатление, что у друидов не было земли». Он пошёл рядом со мной, пока я направлялся к своей палатке. Я не возражал против такой интересной и необычной компании, и он, безусловно, отвлёк мои мысли от этой тревожной коробки.

«Мы тоже, хотя и ответственны за святые места. Но по древнему обычаю друиды должны присутствовать до принятия любого решения по пограничным спорам. До римского присутствия на землях, которые вы называете Провинцией, решение принимали мы». В его словах я уловил немалый намёк на обиду.

«Ну, тогда я вас уже не побеспокою. Ага, вот мы и пришли. Это моя палатка. Не хотите ли присоединиться ко мне и немного подкрепиться?»

«Вы оказываете мне честь», — сказал он, сделав ещё один изящный жест. Какими бы ни были остальные галлы, друиды, по крайней мере, были хорошо воспитаны.

«Молон! Стул для моего гостя».

Молон вышел из шатра и с изумлением уставился на моего гостя. «Сейчас, сэр», — сказал он и поспешил взять что-нибудь из другого шатра. Он вернулся через несколько мгновений, и они с Фредой принялись разносить обед. Она смотрела на молодого жреца с тем же холодным презрением, которое, казалось, испытывала ко всему мужскому полу. Как и намекнул Ловерниус, германцы не испытывали особого благоговения перед друидами и их священными местами.

«У нас мало вина», — объявила она.

«Теперь этого не будет, правда?» Я полез в кошелёк и протянул ей несколько монет, поморщившись от траты. Больше никаких забот о деньгах, если я смогу вернуться в Рим с этой коробкой, подумал я. Я отогнал дурную мысль, зная, что она вернётся слишком скоро. «Беги к лагерю, — сказал я Фреде. — Наверняка виноторговец устроил сбор. Толпа, готовящаяся к испытанию, всегда жаждет».

Не сказав ни слова, она повернулась и ушла. Бадрайг не смотрел на неё. Эти друиды – народ неземной, подумал я.

Молон нашёл сносного зайца, но Бадрайг отказался от него, предпочтя фрукты и хлеб. Он также отказался от вина, предпочтя его воде. Больше для меня, подумал я.

«Интересный посох», – заметил я. Он стоял, прислонённый к столу, и я любовался его искусной резьбой. Он был примерно в рост человека, сделан из какого-то скрученного дерева. «Это часть друидских регалий, вроде литууса авгура ?»

«Да, каждый друид носит его при себе. Он используется для обозначения священных границ и освящения воды. Но это также трость для ходьбы, и сама по себе она не священна. Можешь потрогать её».

Я взял его и обнаружил, что он тяжелее, чем казался. По всей длине он был покрыт запутанным переплетённым узором, но самым интересным был его узловатый верх. Естественное утолщение в дереве было вырезано в форме головы божества, только у него было три лица, каждое из которых было обращено в разные стороны. Глаза были гротескно выпучены, как это обычно бывает в галльском искусстве. Я часто задавался вопросом, почему галлы, несмотря на свои прекрасные искусные мастера, предпочитают изображать человеческое тело в такой гротескной и детской манере.

«Это один бог или три?» — спросил я его.

«Вы видите трех богов, но они — один», — загадочно ответил он.

«Три или один, что лучше?» — спросил я.

«Большинство наших богов имеют тройственную природу, — пояснил он, — и над всеми ними стоят великие трое: Эсус, владыка всех богов; Таранис, бог грома; и Тевтатес, владыка священных вод, главный бог людей».

«Тогда три бога», — произнёс я.

«В каком-то смысле. И всё же они едины».

Я надеялся, что это не превратится в ту туманную, мистическую тарабарщину, которая так нравится иностранцам. Хотя ему придётся постараться, чтобы превзойти египетского жреца в занудстве.

Каждому поклоняются в отдельных церемониях, в разное время года, и у каждого свой ритуал, свои жертвоприношения. Но все трое — один бог, каждый из которых управляет одним из сезонов года.

«В вашем году три сезона?»

«Конечно: осень, зима и лето. Осень начинается с праздника Лугнасы, зима — с праздника Самайн, а лето — с праздника Бельтайн, когда разжигаются большие костры». Очевидно, эти галлы были народом, который любил всё делать втроём.

Я оторвал ногу жареного зайца и обмакнул её в миску с соусом гарум . Бадрайг невольно слегка отстранился. Казалось, как и большинство галлов, он смотрел на гарум с плохо скрываемым ужасом. Я решил отбросить тактичность.

«Правда ли, что на этих праздниках вы совершаете человеческие жертвоприношения?»

«О, конечно», – сказал он, словно в этом обряде не было ничего необычного. «Какая ещё жертва может быть достойна великих? Таранису, например, мы приносим в жертву пленных, захваченных в бою. Их помещают в священные изображения из ивовых прутьев, которые после самых торжественных церемоний сжигают».

Извините за вопрос, я сжал переносицу большим и указательным пальцами. «Да, я что-то об этом слышал».

«Теперь, что касается жертвоприношения Есусу», начал он, воодушевляясь темой, «жертвы таковы...»

В этот момент меня от дальнейших размышлений спасло возвращение Фреды. Она держала на плече большой кувшин вина и, приближаясь, ткнула большим пальцем в сторону Бадрайга. «Они хотят видеть его при дворе», — коротко сказала она.

«Будьте почтительнее», — сказал я. «Этот господин — не только мой гость, но и священник высокого ранга».

Она посмотрела на него свысока, глядя на свой длинный нос. «Он мне просто кажется галлом». С этими словами она, пошатываясь, вернулась в шатер. Я смотрел ей вслед, кипя от злости, снова поражаясь тому, что Виниус ни разу её не победил. Она определённо вызвала у меня желание её победить. Я повернулся к Бадрайгу.

«Тысяча извинений. Эту дикарку недавно поймали, и её ещё не успели как следует выдрессировать».

Он пренебрежительно махнул рукой, широко улыбаясь. «Эта немка до мозга костей, и она никогда не изменится. Вам бы следовало освободить её или продать торговцу, идущему на юг. Такие, как она, всегда больше опасны, чем полезны».

«Я серьезно подумаю над этим».

Он встал и взял посох. «А теперь мне пора идти. Несомненно, потребуется какой-то юридический прецедент, который я запомнил. Благодарю вас от всей души за ваше гостеприимство».

«Вы составили мне хорошую компанию».

«Вы проявляете необычный интерес к нашей религии. Хотите посетить наше празднование?»

Я был поражён. «Вы позволяете иностранцам соблюдать ваши обряды?»

«Не все из них — большие, торжественные события. Я сообщу вам, когда где-то поблизости будет праздник. Обещаю: никаких человеческих жертвоприношений».

«Очень любезно с вашей стороны предложить свою помощь, но идет война, и я связан долгом».

Он снова улыбнулся. «Никогда не знаешь. На войне всегда больше ожидания, чем боя. Доброго дня, Деций Цецилий Метелл Младший».

«И тебе, Бадрайг Друид», — ответил я, желая знать, какие почётные титулы он, несомненно, добавил к своему имени. Всегда не люблю, когда варвар превосходит меня в вежливости. Продолжая улыбаться, он повернулся и пошёл прочь, к лагерному форуму.

9

Остаток дня я провёл, опрашивая офицеров и легионеров о местонахождении и действиях Тита Виния в ту роковую ночь. Удивительно, но никто в лагере не помнил, что видел его после совещания в шатре Цезаря. Волей-неволей мне пришлось выйти за пределы лагеря.

Неукреплённый лагерь злополучной Первой Центурии стоял аккуратно и стройно, почти как в миниатюре, как основной лагерь. Солдаты выглядели немного уставшими после ночи бдения, но в остальном были в отличной форме. Палатки были расставлены по принципу центурий, образуя три стороны квадрата с открытой четвёртой. Часовые стояли на расстоянии броска дротика от палаток, опираясь на щиты. Я отдал пароль, хотя они прекрасно видели, кто я, и с угрюмыми лицами пропустили меня.

Я нашёл оптиона , Авла Веилия, совещающимся с декурионами у костра, где раб следил за горшком с поской . Я чувствовал запах уксуса в пятидесяти футах от себя. Оптион наблюдал за мной с привычным теперь выражением раздражения и отвращения, пока я спешивался.

«Как прошел вечер?» — вежливо поинтересовался я.

«Мы ведь живы, не так ли?» — сказал он.

«Да, примите мои поздравления. Мне нужно задать несколько вопросов о последних часах жизни Тита Виниуса».

«Всё ещё пытаешься спасти своего драгоценного клиента и его товарищей?» — спросил декурион. «Они в безопасности в лагере, а мы здесь. Почему же им такое благоволение?»

«Им грозит страшная казнь», — отметил я.

«Если галлы нападут всеми силами, — вмешался другой, — мы умрем раньше них».

«Послушайте меня, неблагодарные вы, крестьяне», – любезно сказал я. «Никто не умрёт, если я скажу что-нибудь по этому поводу. Я не верю, что Виниус был убит людьми из этого контуберния , и не верю, что его центурия каким-либо образом виновата в этом. Я уверен, что Виниус сам виноват в своей смерти, и что она была вполне заслуженной. Но сначала я должен это доказать. Сам Цезарь поручил мне провести расследование, и я уполномочен допрашивать любого в пределах его империи . Если вы возражаете, можете поспорить с проконсулом, когда он вернётся. Не ждите сочувственного слушания».

Это, казалось, немного отрезвило их, и я подумал, что это были напуганные люди. Римские солдаты – лучшие в мире и храбрые, как львы, но во многом это связано с тем, как они отождествляют себя со своими легионами и орлами. Солдат, оторванный от своего легиона, становится ничтожным. Я был просто удобной мишенью для их гнева. В извращённой, но понятной форме они затаили обиду на Бурра и его товарищей за то, что их казнили не ради блага остальных.

Суровый оптио едва заметно улыбнулся. «Хорошо, капитан, мы отступаем. Что вам нужно знать?»

«Последние сведения о Виниусе, которые у меня есть, говорят о том, что он присутствовал на совещании в шатре Цезаря с местными жителями, желавшими вынести решение по земельным спорам. Это было сразу после вечернего парада. Кто-нибудь из вас видел его после этого?»

«Ты же знаешь, что в ту ночь мы занимали северную стену, — сказал Вехилиус. — Мы сразу же с парада перешли на караульное место».