«Теперь, когда ты принадлежишь мне, мне нужно узнать о тебе больше», — начал я. «Расскажи мне о своей истории».

«Мне нечего рассказывать», – начал он, подразумевая, что ему нечего мне рассказать. «Мой отец был греческим купцом, жившим в Массалии. Моя мать была галлкой, бойянкой с севера, поэтому я выучил оба их языка ещё в детстве. Я ходил с отцом в торговые походы по речным долинам вплоть до Северного моря». Он говорил всё это так, словно говорил о ком-то другом, не давая понять, было ли это время для него счастливым.

«Мне было, кажется, лет шестнадцать, когда нас захватила группа германских разбойников. Обычно греческие торговцы могут спокойно проходить по территории, за которую сражаются враждующие племена. Галлы их никогда не трогают. Они слишком высоко ценят внешнюю торговлю. Но это были немцы, которые только что пересекли реку, и мы для них были просто чужеземцами. Они увлеклись вином, которым мы торговали, и вскоре уже казнили мужчин и развлекались с купленными нами рабынями. На следующее утро нас отправили обратно в Германию. К тому времени мой отец уже умер, что стало для него большим облегчением».

«Почему они пощадили тебя?» — спросил я его.

Позже, когда я выучил их язык, я обнаружил, что они считают меня похожим на их лесного духа – озорное существо, которое живёт под корнями деревьев и проказничает. Они решили, что убить меня – к несчастью, поэтому сделали меня своим рабом. Сначала они использовали меня на тяжёлых работах, но я доказал, что могу быть для них более ценным переводчиком.

«Почему?» — спросил я. «Есть германские племена, которые веками жили по соседству с галлами. Недостатка в немцах, свободно владеющих обоими языками, не должно быть. И у них должно быть много галльских рабов».

«Совершенно верно», - кивнул он, - «но это было племя из дремучего леса, и они мало доверяли племенам, живущим вдоль реки, и совсем не доверяли галлам, рабам или свободным».

«Что отличало вас от других?»

«Я был греком, или, по крайней мере, наполовину греком, и потому экзотичен. Я не был связан ни с одним из местных племён, поэтому вряд ли предал бы их из племенной лояльности».

«Так как же Виниус тебя заполучил?»

Мой господин, то есть мой бывший господин, был среди послов, отправленных Римом два года назад на переговоры с королём Ариовистом. Он встретился с ними на восточном берегу Рейна, чтобы поддерживать видимость отсутствия своего присутствия в Галлии.

«Возможно, эти немцы не так уж и безыскушены в политике, как мы часто думаем», — размышлял я.

«Они не склонны к тонкостям, — сказал Молон, — но искусны практически во всём, что способствует расширению их власти. Они любят сражаться, но предпочитают запугивать, чем сражаться, и вполне готовы вести переговоры, пока не станут достаточно сильны, чтобы атаковать».

«Ты уже начинаешь доказывать свою ценность. Виниус тебя купил?»

«Я был среди даров, преподнесённых послам. Тит Виний лично просил меня, и остальные охотно согласились, поскольку считали меня наименее ценным из даров».

«Простительная ошибка. А Фреду он заполучил таким же образом?»

Он посмотрел на неё с ухмылкой. Она ответила ему сердито: «Нет, её ему подарил вождь свевов по имени Насуа несколько месяцев спустя».

«Почему?» — спросил я его. «А кто такие свебы?»

Это восточное племя, прибывшее на Рейн примерно во время этого посольства. Что касается причин, то германские вожди — большие дарители и всегда стараются превзойти друг друга в щедрости. Насуа возглавляет их вместе со своим братом, Кимберием. Похоже, Кимберий послал римскому проконсулу великолепный, украшенный драгоценными камнями кубок, поэтому Насуа представил Фреду Винию перед всеми вождями и сановниками. Он сказал, что она плененная принцесса какого-то племени, живущего далеко в глубине страны, но я думаю, что она просто дочь какого-то пастуха, которая ему надоела.

Фреда что-то прорычала и ударила его по голове с такой силой, что он пошатнулся и сделал несколько шагов.

«Что она сказала?» — спросил я его. «Это прозвучало крайне мерзко».

Он ухмыльнулся, обнажив множество пробелов. «Она сказала мне, как рада быть собственностью такого красивого и благородного римлянина, как вы, сэр».

«И я почти начал верить твоим словам. Но скажи мне вот что: почему ты ни разу не подал иск о возвращении свободы? Если твой отец был гражданином Массилии, а тебя захватили в плен разбойники с другого берега Рейна, то твоё рабство незаконно и может быть отменено».

Он пожал плечами. «Моя мать была всего лишь наложницей. У моего отца был законный сын от жены-гречанки, но он так и не признал меня. Судиться смысла нет. Свобода — это сильно переоценённый товар. Для большинства из нас это просто свобода голодать».

Я встал, когда Гермес вернулся с лампами. Пока он расставлял их в палатке, я наблюдал, как Фреда наблюдает за мной. Никакого страха, лишь холодный и яростный расчёт.

«Вот так», — объявил Гермес, выходя. «Там всё горит, как в кузнице».

«Вы с Молоном устраивайтесь здесь поудобнее», – сказал я им. «Фреда, пойдёмте со мной». Я юркнул в дверной проём и сел на край койки. Верёвки скрипнули подо мной, когда я дёргал за шнурки ботинок. Вошла Фреда. «Закрой за собой полог», – сказал я ей. Она повиновалась, и лёгкая презрительная усмешка испортила совершенную красоту её губ. Вдалеке я услышал трубный зов – одинокий звук даже в переполненном лагере легионеров.

Сняв ботинки, я откинулся назад, сцепив пальцы за головой. Это придавало мне непринужденный вид и скрывало от неё дрожь. «Подойди ближе», — сказал я. Палатка была невелика. Один шаг — и она оказалась всего в нескольких дюймах от меня.

«Чего ты хочешь?» — спросила она тоном, который ясно давал понять, что она прекрасно знает, чего я хочу.

«Раздевайся», — сказал я ей, сохраняя поразительную твёрдость голоса. Она замялась, излучая вызов. «Фреда, — терпеливо сказал я, — есть три мужчины, перед которыми женщине никогда не должно быть стыдно раздеваться: муж, врач и хозяин. А теперь снимай этот варварский костюм».

С ещё более дерзким изгибом губ она потянулась вверх и расстегнула фибулу, державшую её кожаную тунику на левом плече. Выпуклая грудь не давала ей соскользнуть, и она стянула её до талии. Затем ей пришлось протащить её через широкие бёдра. Преодолев это сопротивление, она упала, лужицей облепив лодыжки.

Вид тела варварки может шокировать любого, кто обладает утончённой чувствительностью. Высокородные римлянки тщательно удаляют каждую прядь волос, появляющуюся на голове. Они часто подвергают подобному обращению даже своих рабынь. Даже галльские мужчины депилируют себя, за исключением волос на голове и верхней губе. Германцы считают, что лучше не вмешиваться в природу в таких вопросах. В отличие от многих римлян, я не нахожу женщину отталкивающей в её естественном состоянии волосатости. Скорее наоборот, и никогда это не было так заметно, как в случае с Фредой. Она была похожа на дикого молодого зверя, а не на отполированную мраморную статую.

«Повернись», — сказал я, и мой голос едва выдал внезапную сухость во рту.

«Как пожелает мой господин», – сказала она, медленно повернувшись набок. Её пышная золотистая грива доходила ей до ягодиц.

«Подними волосы», – сказал я ей. Она собрала копну локонов на макушке и удерживала их обеими руками, стоя на одной ноге в классической позе Афродиты Каллипигии . Она была воплощением юности, силы и грации; великолепное юное чудовище, совершенное во всех деталях, включая безупречную кожу.

«Ладно, можешь одеваться».

Она резко повернулась и распустила волосы. «Что?» Это было первое искреннее чувство, которое мне удалось вызвать у неё.

«Я увидел то, что хотел увидеть. Надень тунику обратно. Или не надевай её, если тебе так удобнее спать».

Она наклонилась и подняла свою меховую тунику. «Тебя легко удовлетворить».

«Титус Виниус тебя не бил, Фреда», — сказал я. «А почему?»

«Я ему понравилась», — сказала она, застегивая фибулу на плече.

«Не говори глупостей», — сказал я. «Этот мерзкий ублюдок избивал всё, что попадалось ему под руку. У тебя на коже нет ни единой отметины. Объясни мне, почему так».

Она опустилась на тюфяк, который недавно занимал ныне изгнанный Гермес. «Мужчины иногда находят удовольствие в странных делах. Особенно мужчины, обладающие огромной властью над людьми низшего ранга. Иногда таким мужчинам нравится, когда их сами бьют». Она мило улыбнулась мне. «Им нравится, когда женщины их унижают и оскорбляют. Особенно рабыни».

«Клянусь Гераклом, — подумал я, — эти немцы гораздо более изощренные, чем я себе представлял!»

«И вы оказали эти, э-э, услуги Титу Винию?»

«Когда ему вздумается. И он ни разу не поднял на меня руку или палку, хотя иногда грубо обращался со мной при других. Он говорил, что ему приходится делать это для видимости. Он всегда просил у меня прощения и хотел, чтобы его за это наказали».

Ну что ж, Тит Виниус, подумал я. Какой же ты странный человек. Я знавал политиков, у которых было меньше странностей.

«Ты всегда ему угождал?» — спросил я.

«Конечно. Я же рабыня, в конце концов».

«Так и есть. Спи, Фреда, мне нужно о многом подумать».

Она недоверчиво смотрела на меня несколько мгновений, а затем легла, подложив голову под согнутую руку. Она закрыла глаза, но я не мог понять, спала она или нет. Я потушил лампы и откинулся на спину.

Это было нелегко. Мне хотелось обнять её обеими руками и зарыться лицом в её великолепные волосы, но я знал, что если сделаю это, то пропаду. Пусть она и была рабыней-варваркой, но она сознавала свою силу, и я бы признал её, следуя своим природным инстинктам.

Кем бы я ни был, я не собирался становиться вторым Титом Виниусом.

8

Первой моей остановкой на следующее утро была кузница. Кузнец, как и многие ремесленники легиона, был солдатом, зарабатывавшим себе дополнительную плату и освобождение от усталости, занимаясь необходимым ремеслом. К счастью, починка замка на сундуке Виниуса и изготовление ключа к нему были ему по плечу. Я стоял рядом, пока он работал, и заплатил ему пару сестерциев за труд. Платить ему было не обязательно, но всегда ошибочно принимать таких людей как должное. Возможно, когда-нибудь мне понадобится подковать лошадь, и это будет сделано быстрее, если этот человек будет вспоминать обо мне с теплотой.

Я оставил сундук внутри большого шатра претория, где он был бы в максимальной безопасности при данных обстоятельствах. Затем я отправился поговорить с людьми, наиболее заинтересованными в успехе моей миссии. Я обнаружил их под усиленной охраной в яме, вырытой рядом с шатром, где хранились знамена. Она имела двадцать футов в длину и двенадцать футов в глубину. По периметру её стоял контуберний , обращённый внутрь, каждый воин нёс связку дротиков к пилуму . У одного из стражников была нарисована белая полоса по нижнему краю шлема, означавшая, что он был декурионом.

«Я следователь, — сказал я, обращаясь к человеку с белой повязкой. — Мне нужно поговорить с заключёнными».

«Нам сказали, что вам будет предоставлен доступ», — сказал декурион. Он повернулся к стоявшему рядом человеку. «Сильва, спустись по лестнице к капитану».

«Пока я с ними совещаюсь, я был бы признателен, если бы вы и ваши люди отошли от края. Мне нужно поговорить наедине».

Он покачал головой. «Ни за что, сэр. Если кто-то из них умудрится покончить с собой, один из нас займёт его место. Если они причинят вам вред, мы все пойдём туда. Только говорите тише, и мы обещаем не подслушивать».

Я спустился по лестнице, и Буррус вскочил мне навстречу. Остальные уныло сидели на грязной земле, их ножные кольца были прикованы к одной цепи, словно рабы. Людям в их затруднительном положении можно было простить отсутствие энтузиазма.

«Патрон!» — воскликнул Буррус. «Что происходит? Охранникам запрещено с нами разговаривать».

«Во-первых, мне поручили расследовать убийство Виниуса».

Он повернулся к остальным. «Видите? Я же говорил, что мой покровитель вытащит нас отсюда. Он славится тем, что искоренял предателей и убийц. Мы теперь практически свободны!»

Меня тронула его вера в меня, хотя я и опасался, что она может быть преувеличена. Я посмотрел на остальных членов контуберния , и они, похоже, разделяли мой скептицизм. Квадрат кисло улыбнулся и кивнул. Остальные окинули меня настороженным взглядом. Это были типичные солдаты, большинство старше Бурра, некоторые – ветераны с седой щетиной. Именно такой баланс считался идеальным в легионах: ветераны обеспечивали надёжность, а новобранцы – юношескую дерзость, необходимую для агрессивных операций. Отряд, состоящий исключительно из ветеранов, вероятно, будет слишком осторожным; отряд, состоящий исключительно из новобранцев, – слишком безрассудным и легко поддающимся панике в трудных ситуациях. Именно это сочетание принесло нам империю.

«Я единственный человек в Галлии, кто может вас спасти, — сказал я им прямо. — Я не верю, что вы убили Тита Виния, но даже я должен признать, что вы выглядите таким же виновным, как Эдип».

«Кто такой Эдип?» — спросил один из них.

«Он был тем греком, который задал этот вопрос своей матери», — сказал ветеран.

«Ну», — сказал другой, — «это же греки. А чего ты ожидал?»

Мы уже отошли от темы, и я мысленно поклялся избегать метафор. «Послушайте. Если я хочу доказать, что вы не убивали Виниуса, мне нужно знать всё, что вам о нём известно. Вам не нужно рассказывать мне, насколько он был жестоким, я всё это знаю. Но были ли у него, скажем так, внелегионные связи?»

«Какой старший центурион этого не делает?» — сказал Квадрат. «Естественно, он имел дело с местными торговцами и поставщиками. Первое Копьё и Префект Лагеря всегда живут за счёт друг друга. В легионах всегда так было».

«Я ищу что-то более серьёзное, чем обычная мелкая узаконенная коррупция. Как Виниус разбогател?»

Ветеран почесал подбородок. «Я и не подозревал, что Виниус был богаче других людей его ранга. Мы платили ему, сколько могли, чтобы он не ходил на тяжёлые работы и наказания, но это никого не сделает богатым. Мы считали, что большая часть его взяток шла на покупку новых виноградников». Остальные рассмеялись, проявив похвальную стойкость духа.