Восточный горизонт постепенно бледнел. Незаметно, понемногу, стали различимы далёкие предметы. Со временем я понял, что действительно стою у пруда. Он занимал площадь около трёх акров, и половина его поверхности была заросла густыми водорослями. Вдали виднелось само озеро Леманнус. Убедившись, что света достаточно, я подошёл к телу и присел рядом с ним.

Смерть не сделала Тита Виниуса красивее. Его рот был искривлён в широко раскрытом оскале, словно он задыхался, когда смерть настигла его. Это объяснялось шнуром из плетёной шкуры, обмотанным вокруг его шеи. Он глубоко врезался в плоть шеи и был завязан над спинным мозгом.

На нём была тёмная туника из грубой шерсти, какую носят рабы. Когда свет прояснился, я заметил тонкую порез шириной примерно в три пальца, прямо над сердцем. Я схватился за ворот и разорвал одежду наполовину. В пяти сантиметрах слева от грудины виднелась ножевая рана, вероятно, проникающая в сердце. Крови не было, но тело пролежало в воде несколько часов. В любом случае, проникающие ранения туловища кровоточат изнутри. Мой старый друг Асклепиод научил меня этому, и я горячо желал, чтобы он был рядом именно сейчас. Он умел читать раны так же, как охотник читает следы, оставленные животными.

Всё, что я мог сказать, – это то, что рана была нанесена обоюдоострым кинжалом. Каждый солдат в обоих лагерях носил такой кинжал на поясе. Я сам носил такой. Значит, убийц было как минимум двое. Я мог представить это: один из них обмотал гарроту вокруг шеи Виниуса сзади и затянул. Возможно, он сопротивлялся слишком яростно, и сообщник спереди ударил его ножом, а может быть, петля была просто для того, чтобы удержать его, пока человек с ножом мог совершить настоящую казнь.

Затем я увидел, что с его головой что-то не так. Я подавил суеверное отвращение и потрогал влажные волосы. Под густыми, кудрявыми, как у козла, волосами я нащупал рваную рану. Слегка надавив, я почувствовал, как под пальцами смещается кость. Кто-то размозжил череп Виниуса дубинкой или чем-то подобным. Теперь трое убийц?

Не обязательно. Люди не всегда легко умирают, и можно было рассчитывать на то, что такой человек, как Виниус, умрёт тяжелее большинства. Возможно, кинжаломёрт или душитель ударил его по голове для пущей уверенности. Впрочем, можно было бы подумать, что узел на верёвке будет достаточно. А если есть сомнения, почему бы просто не ударить его ещё несколько раз? Мужчины, готовые нанести удары другим, обычно не гнушаются делать это неоднократно.

В моём сознании начала вырисовываться теория, и она мне не понравилась. Она указывала прямо на первый век и, в частности, на один особый контуберний .

Больше ничего нельзя было прочесть по трупу. Он был безоружен, без кошелька и каких-либо украшений. Это мало что значило, ведь галлы отобрали бы у Тита Виния все ценные вещи. Я всё ещё надеялся на галлов, хотя присутствие его головы говорило против этого.

Я осмотрел землю рядом с тем местом, где было найдено тело, но она была так основательно утоптана подкованными сапогами, что узнать ничего не удалось. Конечно, подумал я, такой сильный и закалённый в боях человек, как Тит Виний, должен был отчаянно сопротивляться, пусть даже всего несколько секунд. Я надеялся найти обрывки одежды, украшений или оружия, оторванные от убийц, но ничего не нашёл. Один-единственный иностранный кинжал мог бы отвести подозрения от легиона. Я нашёл лишь клочок грязного белого полотна.

Меня терзали вопросы: почему он был одет в грязную рабскую тунику? Почему он здесь? Почему именно в ту ночь? И по какой из нескольких чрезвычайно веских причин его убили?

Мои размышления прервала торжественная процессия, приближавшаяся со стороны лагеря. В основном это были солдаты, но они сверкали ярче, чем те, кого я видел до сих пор. Затем я увидел сверкающие поножи на их голенях и понял, что это выжившие центурионы Десятого. Они надели парадную форму для этой службы. С ними шла небольшая группа рабов. Среди них был Молон, который громко рыдал и нес на спине огромный узел.

Шедший впереди остановил процессию. «Я — Спурий Муций, центурион второй центурии, первой когорты десятой, а ныне исполняющий обязанности Первого копья. Мы пришли, чтобы отвезти тело нашего товарища в лагерь для его похорон».

«Проконсул сообщил вам о моих особых полномочиях?»

«Он так и сделал». Я посмотрел на пятьдесят девять суровых, застывших лиц и понял, что меня ждёт. Я был здесь чужаком, всего лишь очередным политическим посредником. Это были профессионалы Десятого. Они смыкали ряды, как это делали старые военные манипулы, когда принципы , гастаты и триарии сливали свои каре в один массивный, непробиваемый блок, чтобы противостоять врагу.

«Можете забирать его», — сказал я. «Я узнал здесь всё, что мог».

Муций повернулся к рабам. «Исполняйте свой долг». Это были погребальные рабы, посох которых есть в каждом легионе. Во время похода они отказывались от архаичных украшений, которые носили в Риме, и выглядели как любые другие армейские рабы. Жрец, тоже раб, совершал люстр, чтобы очистить тело. Иностранцы иногда удивляются, узнав, что рабы могут быть жрецами среди нас, но наши боги не такие снобы, как у некоторых народов.

Похоронщики сорвали с тела Виниуса грязную тунику, и Молон, всё ещё стеная и рыдая, бросил свой свёрток на землю. Он распахнул одеяло, под которым оказалась сверкающая парадная форма его господина. Рабы с быстротой и ловкостью одели тело.

«Молон, иди скорби в другое место», — приказал я. «Но не слишком далеко. Мне нужно поговорить с тобой сейчас». Он кивнул и ушёл, причитая. Это было досадно, но мы все связаны традицией, и ничего нельзя было с этим поделать.

Через несколько минут Виниуса положили на щит и облачили в пышное одеяние. Его посеребренный шлем украшал великолепный гребень из алого конского волоса, а поножи были блестяще начищены. Его доспехи были особенно великолепны: рубашка из мелких чешуек, попеременно покрытых золотом и серебром, так что они напоминали оперение сказочной птицы. Фалары были расположены на его теле на ременной сбруе: девять толстых серебряных дисков шириной с ладонь, каждый из которых был украшен рельефной головой какого-либо бога. В целом, он выглядел значительно лучше по сравнению с грязным, пропитанным водой телом, которое обнаружил галл. Погребальные рабы даже смогли придать его лицу выражение суровой безмятежности.

«Какой бог наложил на нас проклятие?» — размышлял седой ветеран. «Первое Копьё убито в начале похода! Разве может быть худшее предзнаменование?»

«Тихо, Ноний», — сказал Муций. «Давайте отведём его обратно». Три копья были уложены под щитом, и шесть центурионов нагнулись, чтобы ухватиться за их концы, но в этот момент я кое-что заметил.

«Подождите». Шестеро замолчали, и я указал на полоску бледной кожи на правом запястье Виниуса. Несколько дней назад я схватил его за запястье, чтобы остановить его от дальнейших избиений Бурра, и почувствовал под пальцами браслет. У римлян браслеты носят только солдаты, да и то лишь в качестве награды за доблесть. «Он носил браслет. Где он?»

«Ты прав», — сказал Муций, потирая щетинистый подбородок. «Он получил этот орден в Африке, когда был простым легионером. Это была его первая награда за храбрость. Он всегда её носил». Он слегка повернулся. «Молон!» — рявкнул он. «Иди сюда, мерзкая собака!»

Молон подошел к нам, пытаясь одновременно плакать и улыбаться. «Сэр?»

«Тебе было велено принести все украшения твоего господина. Где его браслет?»

Молон был застигнут врасплох. «Но я же всё принёс! Я же не…» Его протесты оборвались криком боли, когда лоза Муция полоснула его по плечу.

«Если ты украл этот браслет, я сдеру с тебя всю шкуру, уродливый ты тварь!»

«Но он же не был у него в груди!» — воскликнул Молон, съежившись на коленях и закрывая голову руками. «Он его никогда не снимал! Он даже спал с ним!»

«Достаточно», — сказал я как можно строже. «Убийцы, вероятно, забрали его. Я хочу, чтобы все вещи Виниуса были немедленно опечатаны и доставлены в преторию».

«Будет сделано», — сказал Муций. «Пошли».

Шестеро подняли щит на плечи и двинулись обратно к лагерю. Остальные центурионы шли за ними гуськом, а я шёл позади них.

«Сэр, вам это нужно?» Я поднял глаза и увидел, как один из похоронных рабов протягивает мне плетёную петлю. Я уже собирался с отвращением отмахнуться от неё, но передумал. Я взял её и заткнул за пояс меча. В крайнем случае, я мог бы добавить её к жуткой коллекции смертоносных сувениров, что хранил дома.

Я увидел Молона, шаркающего ногами среди рабов, с поникшей головой в притворной печали. Я подал ему знак подойти ко мне.

«Ну что, сэр», сказал он, «вот и еще один пропал, а?»

«Молон, я скажу тебе только один раз: будь начеку, потому что я собираюсь тебя допросить. Если я узнаю, что ты сбежал, я воспользуюсь своим новым особым правом, чтобы вся наша кавалерия выследила тебя и привела обратно в цепях. Для меня ты подозреваемый в убийстве своего господина. Ты понимаешь, что это значит?»

Он пожал плечами. «Конечно, это крест. В Риме это может пугать рабов, но в этой части света пытки и красочные казни – это то, о чём они действительно задумываются. Каждому солдату в этой армии грозит нечто худшее, чем крест, если его захватят живым. К тому же, – ухмыльнулся он, – неужели ты думаешь, что эти старые уксусники поверят, что кто-то вроде меня сможет одолеть кого-то вроде Тита Виниуса?»

«Тот, кто это сделал, действовал не в одиночку, — сказал я, — и не нужно быть великаном, чтобы владеть кинжалом».

«Вы сейчас растягиваетесь, сэр», — сказал он уже не так уверенно.

«Просто помни, что ты под подозрением, и веди себя соответственно. Сколько рабов было у Виниуса?»

«Ты имеешь в виду здесь, в лагере, с ним?»

"Да."

«Только я и Фреда. У него было поместье в Италии, но я его никогда не видела».

«Нет повара, камердинера, погонщика мулов?»

«Я — всё это. И переводчик тоже».

«А что делает Фреда... ну, полагаю, мне не нужно спрашивать, какие услуги она ему оказала». Молон лукаво усмехнулся, и я ткнул его в бок.

Мы пришли в лагерь, и я подумал, что, по крайней мере, мне не придётся сегодня утром идти к инструктору по оружию. Втайне, однако, я был рад, что Цезарь приговорил меня к этой пытке. Я не осознавал, насколько я был не в форме, а это не лучшее состояние для войны. Теперь я почти вернулся к своему прежнему уровню мастерства и выносливости и решил тратить час-другой каждый день на строевые упражнения, пока не достигну прежнего уровня, если не лучше.

Я велел Молону явиться ко мне в преторий вместе с остальным имуществом Виниуса, и он обещал это сделать. Проходя через лагерь к своей палатке, я пытался оценить состояние солдат. Они приводили в порядок своё снаряжение для торжественного парада, но в их облике не было ничего праздничного. Они говорили тихо, а лица их были подавлены и полны страха. Они слишком много смотрели на небо. Это дурной знак для солдат, потому что означает, что они ищут предзнаменования, выдавая свою неуверенность.

Они поправляли гребни на шлемах, которые простые солдаты носят только на параде и в бою. Они также снимали промасленные покрытия со щитов. Из-за своей слоистой конструкции скутум очень уязвим к намоканию. Поэтому большую часть времени он остаётся закрытым, но на параде и в бою покрытия снимаются, открывая ярко раскрашенные и украшенные лица. Но никакое количество краски, позолоты, перьев и конских волос не могло придать этому легиону вид лучшего из римских. Галлы ещё не успели явиться в полном составе, а Десятый легион уже выглядел разбитым.

Гермес ждал меня с завтраком, горячей водой и приличным вином. Иногда он был не таким уж и обузой.

«Это правда, что я слышал?» — спросил он, когда я приступил к завтраку.

«Если вы слышали, что Первое Копьё убито, это правда», — сказал я с набитым ртом горячего хлеба. «Убийство или нет, неизвестно, но если галлы его прикончили, то заранее заставили его странно одеться».

«Это странная армия и странная война», — произнёс Гермес. «Думаю, нам пора домой».

«Если бы это было возможно, вам было бы трудно за мной угнаться. И поверьте: быть в армии — это плохо даже в самую лучшую из войн. А теперь идите отрабатывайте оружие и дайте мне подумать».

Я сидел на своём складном походном стульчике и пытался думать, но мысли не приходили. Изнурительные дни и короткие ночи давали о себе знать. Предыдущая ночь была ещё короче, чем обычно, спал всего час-два, и было много волнения. А теперь начинался новый день. И мне не нравилось то, что меня ждало.

До сих пор я был для Десятого легиона всего лишь диковинкой. В этом не было ничего нового. В Риме я был своего рода диковинкой. Теперь я был главным следователем и самым непопулярным человеком в Галлии. Моё расследование, вероятно, отправит нескольких человек к палачу. Моя общеизвестная симпатия к Бурру и его контуберниуму поставит под серьёзное сомнение беспристрастность моего следователя. Все решат, что я ищу козла отпущения, чтобы взять вину на себя и оправдать своего подзащитного.

Хуже всего было то, что всё пока что указывало на этот контуберниум: у них определённо был мотив убить Виния. Я своими глазами видел, с какой жестокостью он с ними обращался, и знал, что они опасались, что он подстрекает их к мятежу, который повлечёт за собой казнь. В ту ночь они были на северной стене и имели возможность вытащить его и бросить в пруд, не привлекая внимания остального легиона. Их было восемь человек, все – суровые, опытные солдаты, способные одолеть и убить даже такого человека, как Тит Виний.

Это оставило некоторые вопросы без ответа, но доказательств было достаточно, чтобы практически любой римский суд присяжных признал их виновными. Здесь их жизни были в руках проконсула. По крайней мере, в лице Цезаря я имел дело с юристом, который разбирался в тонкостях доказательств. Поэтому у меня теперь было несколько дней на расследование. Многие командиры уже отдали бы приказ о казни. И, кажется, я позабавил Цезаря. Что-то в моём подходе к расследованию преступлений показалось ему забавным.