«Это древний обычай, — сказал я, — терпеть грубость военных инструкторов, имеющих право ругать учеников любого ранга. Дерзость рабов не так-то просто проигнорировать. Не переоценивайте своё привилегированное положение, будучи собственностью Первого Копья».

«Нечего скромничать, сенатор», — сказал несчастный Молон. «Скоро ты будешь в состоянии потягаться со своим рабом». Он кивнул в сторону Гермеса, который с влюблённым видом смотрел на рабыню-немку, совершенно игнорируя унижение своего господина. Я бы убил Молона, если бы мог поднять меч.

«И что дает вам право разговаривать с сенатором в таком тоне?»

«Насколько я знаю, вас, сенаторов, около шестисот, и немногие из вас чего-то стоят».

Это было чертовски верно. «Но я — исключение». Какой же я лжец! Я надеялся, что немка будет впечатлена, но вряд ли она знала, кто такой сенатор.

Он посмотрел на меня, изогнув кривую бровь. «Правда? Из одной из больших семей?»

«Вы хотите сказать, что вам неизвестен род Caecilia?»

Он пожал сгорбленными плечами. «Я никогда не был в Риме. Но теперь, когда я об этом подумал, я понимаю, что здесь, в Галлии, правили один или два Цецилия».

«Вот? Видишь?» Может показаться странным, что я стою там, утопая в собственном поту, и болтаю без умолку с гротескным, наглым рабом. Могу лишь сказать, что моё положение несколько отклонилось от пути строгого здравомыслия, и даже это странное отвлечение было кстати. Это, да ещё и присутствие немецкой девушки.

«Римляне», – сказала она, словно мы были чем-то забавным, непонятным и слегка безвкусным. К моему разочарованию, она повернулась и неторопливо ушла, несомненно, пробуждая эрекции везде, где проходила. Молон остался на месте. Он огляделся, а затем подошёл ко мне.

«Послушайте, сенатор, вам случайно не нужен новый раб?»

Я был поражён. «Ты имеешь в виду Фреду? Сомневаюсь, что смогу себе её позволить, а Виниус мне её точно никогда не продаст!»

«Не её, а меня! Ты бы купил меня?»

«Зачем? Гермес и так доставляет мне немало беспокойств».

Он кивнул и хитро посмотрел на меня. «Именно так. Я могу присматривать за ним, бить его, когда он ворует, и всё такое. У тебя вид хозяина, слишком мягкосердечного, чтобы высечь раба».

«Понимаю, почему это делает меня привлекательным для тебя. Почему я должен тебя хотеть?»

«Я знаю эту страну, сенатор. Я знаю её и все её племена, я говорю на их языках. Местные жители меня очень ценят, сэр».

«Я видел, как высоко тебя ценили эти немецкие послы. Если ты так ценен, как Виниус мог заставить себя расстаться с тобой?»

«Что ж, сенатор, у моего хозяина есть планы, которые меня не касаются, и, думаю, он продаст меня дёшево. Вам нужен посредник, если вы не хотите с ним торговаться».

«Послушай, дружище. Меня не обманешь. Я видел все когда-либо написанные латинские и греческие комедии и знаю, что такие уродливые рабы, как ты, всегда являются коварными мошенниками. Пойди, попробуй продать себя в другом месте».

Он лукаво усмехнулся, но, впрочем, лукавством было наполнено и всё его выражение лица. «Просто подумайте, сенатор. Думаю, вы поймёте, какая я выгодная покупка». Он повернулся и пошёл, вернее, пошатнулся, прочь.

«Ты ведь не собираешься его покупать, правда?» — в ужасе спросил Гермес.

«Могу», — предупредил я его, — «если ты не сделаешь себя более ценным».

В тот вечер, закончив дневную работу над отчётами Цезаря, я сел в своё складное кресло и задумался, переваривая скромный ужин, запивая его сильно разбавленным местным вином. Оно показалось мне на удивление вкусным. Всё, что не имело привкуса уксуса, казалось приятным.

Неужели Молон действительно ожидал, что я его куплю? Если да, то почему? Легко было представить, что он не захочет быть рабом такого человека, как Тит Виний. Если этот человек так обращался со своими солдатами, какова должна быть жизнь его рабов? Но ожидал ли он, что Виний рассмотрит моё предложение?

Конечно, существовало очевидное толкование: Виниус подговорил его, желая подбросить мне шпиона. Я всегда сопротивлялся подобным мыслям. Я знал слишком много людей, которые размышляли о подрывных планах врага подобного рода, пока не видели заговоры, шпионов и тайные сговоры, куда бы они ни смотрели.

С другой стороны, в типичной римской политической жизни того времени повсюду процветали заговоры, шпионаж и тайные сговоры. Просто невозможно было ожидать чего-то столь изощрённого и зловещего в лагере легионеров.

И что он имел в виду, говоря о «планах» Виниуса, в которые он не входил? Я бы подумал, что такой человек, как Виниус, которому больше не нужен, вероятно, непродаваемый Молон, просто ударит его по голове и оставит где-нибудь в канаве. Возможно, подумал я, это просто очередная бессмысленная болтовня, призванная скрыть его истинную цель. Такая практика не ограничивается речами перед Народным собранием.

Больше всего я размышлял, как бы мне заполучить Фреду, и это затмевало все остальные мои мысли. В тот год мне было около тридцати двух, и эти школьные страсти должны были уже пройти, но есть вещи, которые никогда по-настоящему не перерастёшь. То, что целый, закалённый в боях легион, казалось, разделял моё положение, несколько смягчало неловкость моего положения. Но ненамного.

6

Последующие несколько дней прошли по одному и тому же сценарию: подъем в неурочное время, посещение офицерских сборов, утренние занятия по стрельбе, работа над бумагами Цезаря после обеда, изнуренный сон ночью, терпение подколов сослуживцев и ухмылок легионеров.

Это была жизнь, которая не была совсем лишена своих достоинств. Быть посмешищем для целой армии – значит избегать чрезмерной гордыни, навлекающей гнев богов. Всякий раз, когда я проходил мимо людей из центурии Виниуса, они почтительно приветствовали меня, и, будучи единственным среди легионеров, я не казался им источником веселья.

Мои галлы часто навещали меня и, как ни странно, с сочувствием относились к моему бедственному положению. Для стаи неграмотных дикарей они были вполне приличными людьми. За всё это время я ехал с ними лишь однажды, когда Цезарь созвал смотр конных вспомогательных войск, которые он собирал внушительное войско, прочесав все близлежащие владения Рима и его союзников.

Работа с бумагами Цезаря имела ещё одно преимущество: я узнавал всё о его армии и её управлении. Реальные боевые действия занимают лишь малую часть времени армии, если только не осада. Остальное время уходит на учения и ожидание, а офицеры должны постоянно обеспечивать армию продовольствием, снаряжением и жалованьем. От того, насколько хорошо выполняются все эти задачи, зависит моральный дух армии.

Процесс снабжения армии продовольствием и продовольствием стал настоящим открытием. Это означало, прежде всего, взаимодействие с гражданскими поставщиками. То, что происходило между ними и офицерами снабжения, было даже лучше, чем отношения цензоров и публиканов . Откаты были поразительными и вопиющими, и было несколько шокирующим, когда увидели, что многие офицеры армии, как легионеры, так и ауксилы, владели производительными фермами или мастерскими в провинции.

«Неужели ты считаешь, что это каким-то образом ускользнуло от моего внимания?» — спросил Цезарь однажды вечером, когда я указал ему на это.

«Мне пришло в голову поинтересоваться, осознаёте ли вы всю глубину коррупции», – сказал я. «Например, вот у нас есть некий Назарий, командир лучников и стрелков вспомогательных войск. Он также владеет крупнейшими кожевенными заводами в провинции. По прибытии сюда Гай Патеркул, префект лагеря, признал все палатки Десятого легиона непригодными к использованию и заменил их новыми. Контракт на необходимые шкуры был выдан Назарию. Легион использует более восьмисот палаток. Примерно двенадцать шкур на палатку требуют… – арифметика никогда не была моим главным талантом, – ну, во всяком случае, очень много шкур. Судя по сумме пособия на палатки и тому, что фактически было обменено между Назарием и Патеркулом, полагаю, в кошельке префекта лагеря теперь лежит значительная сумма». Этот офицер обладал полномочиями по управлению лагерем и фактически командовал лагерем, когда легион выступал в поход.

Цезарь, диктовавший рабу записки, вздохнул и сложил руки на слегка выпирающем животе. «Деций, это древняя военная практика, заложенная, подозреваю, Ромулом. В конце концов, мы должны покупать шкуры у кого-то , и у кого, как не у крупнейшего поставщика в округе? Если бы кто-то продавал нам некачественные шкуры, выдавая их за годные, это было бы настоящей коррупцией, и я бы наказал его соответствующим образом. Но я осмотрел все наши палатки, и они первоклассные. Не было никаких сомнений, что палатки, предназначенные для итальянского климата, не годятся для службы в Галлии. Пока Республика не обманывается, какой в этом вред?»

«Это всего лишь один случай, и не самый вопиющий. Есть...»

«Деций, — прервал его Цезарь, — я уверен, что знаю каждый случай, который ты собираешься привести, в самых грязных подробностях. Ты ничего не можешь с этим поделать. Ты — римский государственный деятель, который никогда не проведёт больше года-двух подряд с Орлами в рамках своей политической карьеры. Люди, которые фактически командуют легионами, каждый день своей жизни проводят со знаменами».

«И часть каждой сделки остается Префекту Лагеря и Первому Копью», — сказал я, возможно, с большей горечью, чем это было действительно оправдано.

Цезарь слегка улыбнулся. «Теперь вы понимаете, почему должность префекта лагеря занимает центурион всего один год, в последний год службы перед уходом на пенсию. Это его последний шанс набить кошелёк, и теория заключается в том, что за год он не сможет причинить серьёзного ущерба. Всё, что ему удастся унести, — это награда за двадцать пять лет самой жестокой и суровой службы, какую только можно вообразить. Система не идеальна, но она работает».

«Полагаю, то же самое можно сказать и обо всем нашем правительстве», — заметил я.

«Именно. А теперь иди, Деций», — он вернулся к своей диктовке, словно даже не заметил меня.

Честно говоря, я был несколько удивлён, что Цезарь уделил мне столько внимания. От беспокойства его лицо избороздили новые морщины, а глаза запали. Новые легионы всё ещё не появлялись, а сезон военных действий шёл на убыль по мере того, как варвары набирали силу. Он больше не мог откладывать поход в Италию. Он надеялся избежать этого, ведь могло показаться, будто он бросает армию как раз в тот момент, когда война вот-вот начнётся.

Дурные предчувствия среди солдат усиливались. Сочетание опасности и бездействия было губительным. По лагерю начали распространяться слухи: враг близко; он уже на другом берегу реки; он обладает заклинанием невидимости. Гадалки и торговцы амулетами вели оживлённую торговлю на лагерном форуме, пока Цезарь не приказал их изгнать.

Люди видели предзнаменования повсюду: от полёта птиц до направления грома и странного поведения многочисленных животных-талисманов. В конце концов, Цезарь был вынужден обратиться ко всей армии с трибуны претория, словно генерал, напутствующий войска перед битвой. Он заявил им, что он не только верховный понтифик Рима, но и авгур с многолетним опытом, способный читать предзнаменования для армии. Это мало их успокоило, и каждую ночь случались ложные тревоги, когда перевозбуждённые часовые думали, что видят орды галлов, скапливающихся во мраке. Несколько показательных порок не улучшили ситуацию.

Казалось, что лучший легион Рима разваливается.

«Просыпайся!» — прошипел кто-то.

Я приоткрыл веко. На улице было совершенно темно.

«Гермес, это ты?» Затем я услышал, как Гермес безмятежно похрапывает на земле рядом со мной.

«Забудь о своём рабе, — настойчиво сказал голос. — Проконсул хочет, чтобы ты немедленно явился к нему, и ни слова не говори!»

«Кто это? Назовите себя». Мы словно разговаривали на дне шахты.

«Это Публий Аврелий Котта», — сказал он. Этот трибун был всего лишь мальчишкой, носителем древнего имени, и, судя по его возбудимости, он не собирался оказывать ему никакой чести.

«Что происходит?» — спросил я, садясь на койке и шаря рукой в поисках ботинок.

«Что-то важное», — сказал он, демонстрируя твердое понимание очевидного.

«Ты, наверное, лампу не взял? Я не могу найти свои вещи».

«Забудьте об этом, — сказал он. — Приказ Цезаря».

Должно быть, это было что-то серьёзное. Цезарь установил суровые наказания за то, что даже просто разгуливал без шлема. Я нащупал перевязь с мечом и обмотал её вокруг талии. Вытянув руки в поисках входа в палатку, я, спотыкаясь, вышел. Котта схватил меня за руку, и я едва различил слабое мерцание далёких сторожевых костров.

«Я не слышу никаких сигналов тревоги», — сказал я. «Полагаю, на нас не нападают. Если Цезарь захочет, чтобы я переписал ещё несколько его проклятых докладов для Сената, я дезертирствую».

«Я думаю, это гораздо важнее», — сказал Котта, стараясь казаться аристократически беспечным. Ему потребовалось ещё несколько лет, чтобы добиться этого.

«Тогда что же это?»

«Мне запрещено говорить. Он даже велел мне говорить тише, когда я приду тебя позвать».

«Не хочет, чтобы солдаты узнали, да? Должно быть, это что-то более постыдное, чем просто позор. Наверное, забыли выставить часовых, галлы пробрались и захватили лагерь, а теперь он хочет, чтобы я всё починил…» Я споткнулся о верёвку палатки и упал лицом вниз. После этого я лишь бормотал проклятия и ругательства. Котта, казалось, был благодарен за относительную тишину.

Мы обнаружили, что преторий был необычно освещён факелами, а возле стола стояла группа офицеров, закутанных в шерстяные плащи и выглядевших так же угрюмо, как и я. Я узнал Лабиена, легата Цезаря ; Патеркула, префекта лагеря; и других, которых я не очень хорошо знал. Там был Карбон, а рядом с ним — галл. Этот человек был ниже ростом, чем большинство, одетый в тёмную тунику и штаны, его руки и лицо были испачканы тёмной краской.