Вздохнув, он вытащил нож.

Минут через тридцать Анакреон вышел с кукурузного поля на открытые луга. Он был весь в крови, одна его рука безжизненно висела вдоль тела, а конь исчез, но на его лице сияла широкая улыбка.

«Хотел узнать, всё ли у вас в порядке, сэр? Вы так и не вернулись в деревню».

Он подошёл к своему командиру, который сидел на камне у воды, скомкав плащ и сложив его в мешок. Здоровенный грек нахмурился, глядя на пропитанную кровью траву и безголовое тело.

«Расскажи».

Максимус устало поднял тяжёлый самодельный мешок и передал его. Дно было чёрным и блестело от влаги; жуткий трофей, который положит конец войне. Награда, превосходящая всякое воображение для простого солдата.

«Я думаю, Траян будет доволен нами, Анакреон».

С щепоткой соли

Коридор был тихим и тёмным, пока Меликос шёл по нему, шлёпая сандалиями по декоративному мраморному полу. Путь его освещали лишь маленькие керамические масляные лампы, мерцавшие на уступах, расположенных через равные промежутки. Его рука ловко двигалась сначала в одну сторону, затем в другую, с привычной лёгкостью, балансируя изящным серебряным блюдом с сочным блюдом, пока он мчался по углам, а его дорогая, забрызганная соусом туника развевалась вокруг него.

Уделом раба, а не вольноотпущенника, было тратить время на беготню ради удовольствия господина, но Меликос не чувствовал никакого стыда за такое поведение. Он получил вольную около десяти лет назад по повелению славного императора Клавдия Цезаря и с благодарностью оставался на своём прежнем рабском положении, получая приличное жалованье, небольшую собственную квартиру и множество других благ, не последним из которых было проживание и работа в огромном Палатинском комплексе.

Бывший раб с самого начала поразил изуродованного, едва слышного, но при этом невероятно проницательного и осторожного императора своим изобретательным и виртуозным кулинарным мастерством. Даже будучи рабом, он за первые пару лет прошёл путь от простого повара среди дюжины других до управляющего кухней. Однако после освобождения и предоставления ему возможности нанимать собственную прислугу его кухня стала знаменитой: предметом зависти римской знати. Приглашений на императорские приёмы добивались величайшие полководцы и богатейшие патриции. Всё это – благодаря незатейливому мастерству Меликоса в отношении соусов и их сочетаний.

Осторожно жонглируя блюдом и умело вращая его мизинцем, чтобы удержать равновесие, Меликос на бегу выкрикнул приказ, и дверь в конце коридора распахнулась, когда он приблизился к ней, открывая доступ в императорские покои.

Он побежал дальше, в изысканный вестибюль с фресками, изображавшими элегантный парк, озёра и мосты, лебедей и гусей, виллы с колоннадами и деревья. Он ловко перепрыгнул через небольшой столик. Он мог бы в кромешной тьме пройти путь от кухни до триклиния Клавдия, не пролив ни капли, он делал это уже много раз.

Запах фирменного блюда Меликоса доносился до него, пока он бежал.

Все его повара, готовившие соусы, были мастерами своего дела. Пратук был шеф-поваром наместника Нарбоннской провинции, прежде чем его слава распространилась, и Меликос сделал ему предложение, от которого тот не смог отказаться. Банатес был сирийцем, прославившимся благодаря собственной сети термополий в Эмесе. Он часто перебарщивал со специями, но учился смягчать свою работу, подстраиваясь под более пресыщенный вкус Рима. Латиад был настоящей находкой: грек, творивший чудеса с мульсумом.

Было довольно тяжело потерять контроль над соусами, но у Меликоса теперь просто не было времени работать так же тщательно, как раньше, ведь ему приходилось контролировать работу трёх десятков кухонных работников в практически непрерывной суете. По крайней мере, они были тремя лучшими поварами по соусам во всей Империи.

Ха!

Он горько рассмеялся при этой мысли, когда, обогнув очередной угол, вошел в широкий коридор с яркими окнами, ослепительно яркими солнечными лучами, затмевавшими прекрасных нарисованных грифонов на дальней стене.

Один из лучших судаков, политый его фирменным соусом из смеси чеснока, морской соли, черного перца, выпаренных сливок и измельченных маковых семян, скатился с горки, и движением, которое потребовало больше ловкости, чем мог бы надеяться достичь любой гладиатор, Меликос нырнул и снова побежал, а драгоценный груз покатился обратно на место, снова пойманный серебряным блюдом.

Клавдий всегда любил свои соусы, но с того дня, как Меликос усовершенствовал рецепт соуса, император отказался есть их каким-либо другим способом, требуя блюдо не реже трёх раз в неделю. Шеф-повару это стало немного однообразным и скучным, но теперь, имея трёх соусников, он мог поручить самые раздражающие задачи, а гордость за своё знаменитое блюдо оправдывала любые усилия. Клавдий запретил прислуге выносить рецепт за пределы Палатинской кухни, и гостей угощали этим деликатесом редко, разве что император хотел кого-нибудь подразнить.

Обед длился уже почти полчаса. Меликос удвоил скорость. Ему просто необходимо было успеть доставить блюдо вовремя!

В ответ на крик открылась еще одна дверь, и он вбежал в главную жилую зону. Сквозь дверные проемы доносились приглушенные звуки разговоров, подкрепленные музыкой виртуозного трио.

Меликос стискивал переносицу на бегу. Он не мог позволить себе всё испортить. Император не был склонен к крайностям в жестокости, в отличие от своего предшественника, но даже ему пришлось бы здесь нелегко, а Агриппина, мягко говоря, была бы суровой.

Её отношение к кухонному персоналу стало совершенно ясным в первый месяц её пребывания на Палатине, после свадьбы и восшествия на престол. Ей стало известно, что на кухне и в кладовых дворца были замечены крысы. Её вспышки ярости и яростные требования, чтобы каждый кирпич в кухнях, кладовых и помещениях для слуг, а это более сотни комнат и коридоров, был вымыт вручную и вымыт уксусом, а также чтобы были вызваны дезинсекторы для борьбы с вредителями.

Смешно. Крысы были повсюду. Дама Палатина могла потребовать всё, что угодно, но на нижних уровнях крысы всегда были. Они были неотъемлемой частью жизни, как птицы, закаты или рабы.

И вот, сама того не желая, Агриппина стала причиной всего этого, думал Меликос, стиснув зубы и бегая. Годами он оттирал сырой, гнилой кирпич, расставлял ловушки, нанимал здоровенных шарлатанов, которые приносили ящик, показывали дохлую крысу, которую, вероятно, принесли с собой, забирали деньги и уходили. Всё потому, что госпожа Агриппина так ненавидела грызунов, что готова была перевернуть Палатин, чтобы справиться с ними.

И за эти годы стало очевидно, что она не больше уважает прислугу, чем крыс, хотя это отвращение и враждебность были взаимными, пришлось признать он. Что бы ни увидел в ней император, никто из прислуги не мог этого понять. А что касается её противного мальчишки…

Голоса теперь были громкими, а музыка почти слышна. Меликос остановился в вестибюле, чтобы перевести дух. Как бы ни была спешка, никто не врывался к императору бегом, жадно хватая ртом воздух. Полминуты было достаточно, чтобы собраться с мыслями, поправить тунику и, зайдя за угол, подать блюдо Клавдию и его гостям.

Он мог только надеяться, что он еще успеет.

Блюдо из судака пахло сочно и аппетитно, как и предыдущее.

Тот, который доставили полчаса назад.

Тот, что с «особым соусом».

Будет проведено расследование, чтобы выяснить, как крысиный яд оказался на нежных грибах. Меликос достаточно чётко проследил цепочку событий в своём воображении. Последние дезинсекторы, которые у них были, были совершенно беспорядочной толпой, без всякого понятия о приличиях и порядке. Один из них, вероятно, галл с пугающим косоглазием, оставил яд на полке, пока работал, и забыл его забрать.

Сирийский приправитель Банатес, вероятно, потянулся за чесночным порошком и солью, но его рука случайно оказалась не на той банке; яд был настолько похож на чесночную смесь, что даже Меликосу пришлось понюхать его, чтобы убедиться.

Кто-то, конечно, умрёт за это. Меликос надеялся, что это не он. Бедняга Халот, дегустатор императора, первым попробовал бы, но откусил лишь кусочек, так что яд, скорее всего, подействовал бы на него медленно и вызвал бы несколько тяжёлых дней расстройства пищеварения. Но если съесть всё в больших количествах…

Меликос вытер вспотевший лоб, глубоко вздохнул и, обогнув угол, с ровным дыханием и совершенно пустым выражением лица направился в оживленный триклиний.

Император Клавдий возлежал на своём ложе рядом с Агриппиной – ведьмой, покрытой таким количеством свинцовых белил, что она больше походила на статую. Другие гости, включая коварного и елейного Отона, лежали вокруг, слушая успокаивающую музыку и беззаботно болтая.

Пытаясь скрыть волнение, Меликос решительно вошел в комнату и поклонился, оглядывая стол.

Его сердце сжалось.

Пустое серебряное блюдо смотрело на него, насмехаясь над его опозданием.

Дегустатор Халот стоял у императорского ложа, грызя соню в меду. Агриппина улыбнулась мужу, белила натянулись и готовы были треснуть. Клавдий нахмурился, но был полон жизни, поглаживая ведьму по щеке. Меликос облегченно вздохнул и пересек комнату, эффектно достав серебряное блюдо с сулли и смахнув пустое, плавно вернув его на место.

«Почему Меликос?» — улыбнулся император. «Ещё больше? Ты меня балуешь».

Повар низко поклонился, мысли его лихорадочно метались. Возможно, император проявил необычайную щедрость и разделил их всех, выдав каждому небольшую дозу? Или, возможно, всё это было ошибкой, и Банатес не потянулся за не той банкой. Как бы то ни было, Клавдий выглядел довольным.

Меликос с улыбкой повернулся и направился через комнату к выходу.

Позади него раздавалось громкое бульканье и грохот, словно звуки, доносившиеся из стоков Клоаки Максима, когда она вздымалась и стонала под тяжестью сильного ливневого потока; словно арка, готовая рухнуть после подземных толчков; словно пищеварительная система человека, пытающаяся справиться с достаточным количеством яда, чтобы уничтожить сотню паразитов.

Все разговоры прекратились, и Меликос обнаружил, что остановился на полушаге.

Голос императора дрожал и был немного высоким.

«О боже. Кажется, я обделался».

Последствия в Лудусе

Таренций медленно сел.

Было ещё темно, и он был голоден. Так голоден. Когда он ел в последний раз? Должно быть, перед последней схваткой. Ланиста накормил их всех хорошей плотной едой из свинины, хлеба и овощей, чтобы помочь им набраться сил и мужества перед боем. А бой закончился много часов назад. Где-то в самом начале дня. Должно быть, полдня назад; неудивительно, что он был так голоден.

Сбросив скудное полотняное покрывало, он слез с тюфяка и побрел в темноте. Он досконально знал планировку лудуса и легко нашёл бы дорогу на кухню с закрытыми глазами. В такую поздную ночь все остальные, должно быть, спали в своих койках, и единственными источниками света были факелы и лампы в покоях и кабинете ланисты. Возможно, и на кухнях тоже, если было скорее «рано», чем поздно, когда рабы готовили гладиаторам утреннюю трапезу.

Устало шаркая по залу, он услышал раскатистый храп фракийца Бракса, словно рушащаяся инсула. За ним послышался знакомый хрип и свист Париса, а затем странное поскуливание, похожее на собачье ночное мяуканье двух молодых нумидийских ретиариев. Даже с плохим чувством направления и опытным мастером здесь можно было ориентироваться по звукам.

Должно быть, он был совершенно измотан после последнего боя, раз рано уснул и пропустил ужин. Он не помнил, как заснул или как на него кричали, но, с другой стороны, эти ублюдки, которые там хозяйничали, вряд ли бы из кожи вон лезли, чтобы обеспечить ему еду. Даже с пятью успешными боями за плечами он всё ещё был рабом, и любая еда, которую им не приходилось готовить, была сэкономленными деньгами.

Тарентий зарычал, размышляя о несправедливости ситуации. Когда-нибудь он, возможно, последует примеру Спартака и сам отхлестает ланисту.

Но после ужина.

Улыбнувшись, он увидел мерцающий свет фонарика в дверях кухни, заворачивая за угол. Кто-то был занят приготовлением еды к утру. Интересно, не найдется ли у них чего-нибудь вкусненького?

Завернув за угол, Таренций вошел в кухню, устремил взгляд на молодого галльского повара и облизал пересохшие, растрескавшиеся губы.

«Мммм… брааааааааааааааа…»

Повар упал в обморок.

Пальмирский принц

Вабаллат, сын Одената и Зенобии, наследный принц Палимрской империи, нетерпеливо восседал на небольшом, богато украшенном шёлковом табурете. Четверо его стражников стояли у входа в покои, в доспехах, но без права носить оружие во дворце. Его, как представителя одного из самых знатных королевских домов мира и наследника престола древней страны, возмущало, что его, независимого правителя, заставляли ждать в прихожей.

Он вздохнул и потёр колени. Поездка из Пальмиры, почти в четырёхстах милях к западу, была быстрой, отчаянной и неприятной, свита была меньше, чем ему бы хотелось, но время имело значение, а у пальмирской армии в тот момент было мало свободных людей.

Встав, он прошел вдоль стен большого гостевого зала, украшенного шелком и золотом, фресками, изображавшими царей Персии времен античности; давно забытые лица смотрели на него из-под сверкающих корон и величественно взъерошили свои огромные бороды.

Он стиснул зубы.

«Эрабас? Что сказал лакей, когда ты с ним разговаривал?»

«Сир, он сказал, что посоветуется со своим господином и найдет нас по возвращении».

«За кого он меня принимает?» — прорычал молодой принц, пнув ножку изысканного табурета и отколов красивую резьбу.

Эрабас нервно сглотнул и собрался с духом.

«С уважением, ваша светлость, ваша мать, да купается она в свете и великолепии тысячи солнц, ясно дала нам понять, что мы должны быть максимально вежливы. От нашего успеха зависит многое».