Конечно, Спурий кое-чему научился у старика. Хотя его таланты предсказателя, возможно, и были не хуже банки рыбного соуса, он знал жаргон и основные принципы, и поразительно, как часто за последнее десятилетие Спурий делал точные предсказания, основываясь частично на окружающих его знаках, а частично на вероятности одного из двух.

Над головой летели три чёрных дрозда. Спурий знал, что это можно интерпретировать по-разному, и самое позитивное (то, о чём вы всегда говорили клиентам) заключалось в том, что это символизировало Капитолийскую триаду и что Юпитер, Юнона и Минерва благосклонно наблюдали за ними. То, как Спурий принял это на себя сегодня утром, сделало ситуацию ещё более трогательной и раздражающей, когда огромная хищная птица, внезапно появившись, унесла одного дрозда, разбросав двух других. Это явно нехорошее предзнаменование ни для кого, не говоря уже о этрусских мистиках.

Ворча себе под нос, Спурий двинулся дальше. Он был уверен лишь в одном: в империи не было более прибыльного места для занятий гаруспицией. Предсказатели, столь любимые римскими мастерами, были объектом ненависти и отвращения со стороны иудеев, и даже самые уважаемые гаруспиции и близко не подходили к этому месту, опасаясь за свою жизнь. Это означало, что знатные римляне Иудеи высоко заплатили бы за таланты даже самого ничтожного обитателя пруда, если бы тот знал, как вскрыть козу.

Его встреча во дворце была назначена на час до полудня, и он планировал провести утро, собирая подаяния перед великим храмом, чтобы постирать одежду, а возможно, и помыться и побриться. Вместо этого он проснулся поздно и неловко, увидев сломанные пальцы, навоз и дурные предзнаменования. Тем не менее, он должен был быть во дворце вовремя, и клиент платил не за чистую, безупречную белую гадальную машинку, а за гадание.

Самые лучшие вещи приходили в плохих упаковках, поскольку ему регулярно не удавалось убедить людей.

Завернув за угол, он направился к торговцу животными. Вчера его работодатель сообщил ему, что Леббеус приберег для него овцу, и её стоимость будет вычтена из его гонорара. Ба!

Он пытался убедить клиента, что всё, что на самом деле нужно, — это яйцо. Гадать с яйцом было так же легко. И гораздо легче подделывать. Кто, чёрт возьми, знал, что ждёт нас в будущем, наблюдая за тем, как желток отделяется от белка. О, он пытался на самом деле осмыслить то, что ему много раз говорили, но дело было в том, что печень козла выглядела могущественным предметом, и люди могли верить в неё как в символ. Однако, разбив яйцо, люди просто смотрели на тебя. Не этруски, конечно, потому что они бы знали правду. Но для римлянина, и для Спурия особенно, яйцо было яйцом, яйцом. И яйцо было дёшево.

Но овца была необходимостью, и торговец велел держать несчастное животное в загоне в стороне, чтобы сохранить его чистоту.

Спурий закатил глаза. Как будто будущее когда-либо станет яснее из-за того, что овца вытворяла прошлой ночью. Смешно. Но, с другой стороны, если ритуалы соблюдаются неукоснительно, ему самому следует быть вымытым, побритым, трезвым, вести себя уважительно и, прежде всего, не шарлатаном с трёхдневным похмельем и дурным запахом изо рта, который поможет обезболить овцу. Ему также следовало поститься вчера вечером, вместо того чтобы есть жирную пищу Бота Сирийского и пить дешёвое вино.

Ворча, он вошёл в торговый зал и сделал пометку в книге торговца, забрав овец на выходе. Мастер Леббеус всё время смотрел на него так, словно тот только что вылез из клоаки, но Спурию было всё равно. Схватив овцу за поводок, он практически потащил её прочь, ругаясь, когда та неторопливо навозилась ему на ногу.

Выйдя из магазина, он привязал овец и на мгновение остановился, чтобы собраться. Из сумки он вытащил халат с бахромой, залатанную и заштоптанную во многих местах, и слегка погнутую коническую шляпу. Он их ненавидел. В них обоих он чувствовал себя одним из египетских обелисков. Но это было ожидаемо. Очевидно, печень вряд ли бы ему что-то открыла, если бы он не оделся как сумасшедший детский аниматор.

Путь по длинной улице ко дворцу был ужасен и мучителен. Евреи дважды оплевали его, не переставая насмехаться над его одеждой. Свободной рукой он крепко сжимал сумку с ножами и инструментами, размышляя, не будет ли святотатством вскрыть кого-нибудь из насмехающихся местных жителей и выудить что-нибудь из его печени.

Но насмешки и плевки были только началом.

Пока он шел, предзнаменования появлялись все чаще и чаще, и каждое из них раздражало его больше предыдущего.

Внезапный, почти взрывной поток воды из водосточной крышки, обрушившийся ему на голень, едва ли можно было считать хорошим предзнаменованием. Единственное облако на бескрайнем синем небосводе, шириной не более нескольких дюймов, умудрилось зависнуть перед солнцем и спрятать его в тени, в то время как все остальные на улице оставались ярко освещенными? Это явно о чём-то говорило. Выброшенное ведро с помоями, угодившее в овцу, окрасив её белоснежную шерсть коричневой грязью? Собака, которая сбила его с ног, а затем проявила к ней нездоровый интерес, пока он не умудрился нанести ей сокрушительный удар по яйцам? Всё это имело нездоровую ауру, словно Боги вели против него кампанию ненависти.

Конечно, если бы не такой выгодный заказ, он бы пошел домой и спрятался под кроватью.

Дойдя до конца улицы и взглянув на парадные ступени, он взглянул на испуганное, грязное и покрытое дерьмом животное и понял, что ему ни за что не удастся избежать наказания. Клиент уволит его без оплаты. Никто не станет ритуально приносить в жертву овцу, облитую дерьмом! Ломая голову, он огляделся, и его взгляд с ликованием упал на мясника, занимавшего последнее здание слева. Овца, висевшая на его витрине, была всё ещё белой и безупречной, хотя и умерла от свернутой шеи и, согласно их закону, её вот-вот должны были обескровить. С ухмылкой он побежал к лавке.

Десять минут напряженных переговоров привели к тому, что он ушел из лавки с мертвой белой овцой, пока мясник присматривал за Фускусом, так он назвал бедное животное по его новому окрасу. Обещание вернуть с полной оплатой, однако, было искренним. Хотя Спурий был далеко не добрым человеком во многих отношениях, он никогда не был жестоким и не желал зла невинному существу. Более того, он всегда ненавидел жертвоприношение. У него останется достаточно денег, чтобы заплатить мяснику, и он сможет забрать с собой маленького Фускуса, когда уйдет. Мысль о прибытии в Александрию с овцой на буксире вызвала у него улыбку.

Опытный мошенник, Спурий выпятил челюсть, и на его лице появилось серьёзное, властное выражение. Он шагал по площади, держа овцу на руках и ритмично подталкивая её рукой, спрятанной под животным, создавая видимость дыхания.

Мрачной походкой он поднялся по ступеням большого дворца. Его ждали, но стражники лишь мельком взглянули на него, закатили глаза и пропустили, брезгливо морща носы. В атриуме его встретил мелкий чиновник и поинтересовался, зачем он несёт овцу. Мастерски сочетая движения рук и чревовещание, Спурий заставил животное слегка приподнять голову и издать тихий жалобный звук. Он выпалил простое объяснение о необходимости содержать овец в чистоте и не допускать их к уличной грязи, что, похоже, удовлетворило невысокого тучного человека.

Итак, его привели к месту гадания, и у него было несколько минут на подготовку до прибытия толпы. Затем последовало более тщательное планирование: он передвинул алтарь так, чтобы его клиенты смотрели на солнце, и всё стало проще. Держа нож только одной рукой, он положил тело на алтарь, а другой рукой покачал его, словно сдерживая беспокойного зверя, время от времени морщась от ударов сломанными пальцами.

Затем прибыл клиент со своими людьми. Он призвал к тишине и приказал Спурию продолжать ритуалы, прищурившись, чтобы рассмотреть детали в ярком солнечном свете. Гаруспик объявил ясным, мрачным и священным тоном, что стая гусей, пролетающая над крышей дворца, – благоприятный знак, если гадание будет проведено немедленно, и боги не допустят никаких задержек. Клиент нахмурился, но кивнул, недовольный тем, что получит за свои деньги явно меньше, чем изначально ожидал.

В порыве страсти, притворившись, что животное слегка взбрыкнуло, Спурий тряхнул туловище овцы, пару раз дернувшись, а затем провёл клинком по шее, благодарный за то, что животное было убито так недавно, что кровь лилась рекой, и стараясь не показывать, что у него уже сломана шея. Собрав полную миску крови, он осмотрел её.

Густая жидкость хлюпала в его руке, и тут, впервые за десять лет практики, он увидел в крови будущее. Его клиент навсегда ославится событиями этого дня! Его имя будут произносить приглушённо, с неодобрением.

Спурий отшатнулся назад и с трудом удержался, чтобы не выронить блюдо. Содрогнувшись и тяжело дыша, он поставил его на небольшое оставшееся место на алтаре и взял нож. Он едва слышал собственные слова, когда начал вскрывать тушу и вырезать печень. Сердце его колотилось так сильно, что он боялся потерять сознание.

Стараясь выглядеть профессиональным и невозмутимым, он вытащил печень и взглянул вниз.

Он в шоке бросил печень в открытую полость и был вынужден поспешно вытащить её, пока его слушатели щурились на ярком солнце, пытаясь понять, что происходит. Печень говорила с ним так, как он всегда представлял себе настоящего гаруспика. Внезапно он начал видеть в узорах на ней что-то новое. Он мог представить себе очертания грядущего. Его взгляд неумолимо устремлялся на крышу дворца, к великому Храму Соломона за ним. Почему он? Почему сейчас?

Он снова сглотнул. Нет, утро выдалось нелёгким.

Выпрямившись, он поднял вверх обагренные кровью руки и пристально посмотрел в глаза Луцию Понтию Пилату, префекту Иудеи, пока тот лгал сквозь зубы.

«Предзнаменования добры, мой господин. Юпитер благоволит вашему правлению здесь, Юнона дарует мир этому уголку империи, а Минерва дарует вам мудрость, чтобы следовать самым благородным путём».

Понтий Пилат, выражение лица которого свидетельствовало о том, что он не совсем уверен в увиденном, повернулся к своему адъютанту.

«Хорошо. Передайте Синедриону, что я разрешаю. Утром пригвоздите его, и я больше не буду иметь никакого отношения ко всему этому делу».

Когда один из служителей опустил небольшой мешочек с монетами в руку Спурия, Пилат повернулся к своим друзьям и повел их готовиться к полуденной трапезе.

Оставив все на расправу рабам, Спурий, потрясенный до глубины души, схватил нож и инструменты и поспешил из дворца вниз по ступенькам и к черту прочь от этого места.

Гаруспики вызывали у него мурашки.

Пришло время зарабатывать на жизнь азартными играми... или, может быть, разведением овец.

По пути через площадь, чтобы забрать Фускуса, он остановился, чтобы с отвращением бросить отвратительную коническую шляпу в фонтан.

Эксплораторес

Тиберий Клавдий Максим осадил коня и сел на невысоком хребте, всматриваясь в горизонт. Вокруг него жужжали мухи в летнюю жару, а кольчуга была неприятно тёплой и тяжёлой, особенно из-за большого овального щита, висевшего на спине.

Хребет был невысоким, менее чем на двести футов над уровнем долин по обе стороны. Слева, на западе, простиралась огромная равнина, окаймлённая вдали дымчатыми серыми горами, мерцающими в зное, уходящая к Сармизегетузе, лагерю императора Траяна и четырёх легионов, переправившихся через Дунай в начале лета. С другой стороны, на север, в дымчатую даль, тянулась длинная долина шириной менее мили.

«Тихо!» — сказал он тихим, но убедительным голосом, заставившим замолчать четверых солдат, сидевших верхом на своих скакунах в десяти ярдах позади и гревшихся на солнышке.

«Сэр? Вы что-то видите?»

Максимус нахмурился, игнорируя вопрос, его взгляд не отрывался от малейших движений в долине. Один из десятков тщательно отобранных разведчиков-всадников, отправленных в патрули, он был зорким, закалённым в боях, опытным ветераном и, прежде всего, способным быстро соображать и контролировать любую ситуацию инстинктивным командованием.

Что-то явно было не так. Никто из его людей, казалось, не заметил этого, но Максимус видел это ясно, как вексиллум. Скопление грубых хижин с соломенными крышами, составлявшее дакийскую деревню, было тихим; слишком тихим, но недостаточно тихим. Было бы вполне понятно, если бы деревня была пустой и безлюдной. Римская армия разбила войска дакийского царя Децебала не дальше, чем в дне пути отсюда. Это было просто следствием войны. Бедные жители деревни бежали от конфликта.

Или, учитывая тот факт, что римские войска еще не продвигались так далеко на восток, было бы столь же разумно обнаружить деревню, живущую своей обычной жизнью: фермеры возделывают поля, собаки лают на огороженных территориях, а дети играют в ручье.

Но нет.

За последние десять минут он видел всего три фигуры. Три фигуры; все крепкие мужчины. Они вполне могли быть фермерами, но они бродили между хижинами, не выполняя обычных дел. Они были фикцией. Они были здесь, чтобы создать впечатление, будто деревня занята, и зоркий глаз невольно задавался вопросом, зачем.

«Грядут неприятности, Статилий. Эта долина чего-то ждёт».

«Сэр?» — остальные всадники направили своих лошадей вперед, к позиции командира.

«Эта деревня совсем не то, чем кажется. Возможно, это ловушка».

Статилиус переглянулся с одним из всадников, а затем пожал плечами.

«Тогда не лучше ли нам вернуться в лагерь и сообщить офицерам, сэр? Возвращаться со всем Седьмым полком и наводнять долину людьми?»

Максимус медленно покачал головой.

«Нет. Их не должно быть слишком много, иначе они бы подготовили оборону. Если мы оставим их надолго, они могут получить подкрепление. Помните, что Децебал всё ещё там с остальной частью своей армии. Готовьтесь к бою».

Один из мужчин, Анакреон, грек по происхождению и кровожадный мерзавец, кивнул и снял щит. Остальные трое обменялись ещё одним неуверенным взглядом.