Она снова перевернулась на другой бок, дрожа от ветра, и снова задумалась о том, как бы ей взять это одеяло.

Да, всё началось с её сестры; в ту первую ночь, около трёх лет назад, когда она узнала о существовании Ливии. Старшая девочка, очень похожая на свою младшую сестру, бросила вызов родителям и прокралась обратно в дом, в комнату Лусиллы. Она ничего не сказала, просто стояла и смотрела с грустной улыбкой на лице. Сердце Лусиллы разрывалось при мысли о том, что её сестра находится где-то там, в хозяйственных постройках, лишённая родительской любви и уюта виллы. Может быть, поэтому мать и отец так оберегали Лусиллу?

Нет. Это было из-за её слабости. Но её слабость началась именно тогда. Она, как она сама сказала, разбила ей сердце. В буквальном смысле. На следующее утро крепкая девушка исчезла, оставив эту бледную, стройную, слабую девочку с одышкой и судорогами.

Её мать была в полном отчаянии, и отец, воспользовавшись ветеранским пособием, привёз из Девы главного врача легиона, чтобы тот осмотрел её. После долгих обследований хирург обнаружил, что у неё повреждено сердце. Из-за сильного потрясения оно на время остановилось, но затем, несмотря на проблемы, снова забилось.

Забота и фактическое заточение начались в тот день. Возможно, со временем она бы оправилась, нашла бы себе красивого солдата и уехала бы из этой ужасной, серой, холодной виллы, если бы не её постепенное угасание.

Каждый шаг, конечно же, совпадал с редкими визитами сестры. Ливия могла пробраться в дом лишь изредка, когда было темно и все, кроме Лусиллы, спали. Она приходила, пожалуй, два-три раза в год.

Каждый раз был мучением для Лусиллы. Она так сильно любила свою бедную, изгнанную сестру, и тепло её возвращения наполнило её мимолетной радостью, которая вскоре снова ушла в ледяную реку печали, когда Ливия, не говоря ни слова, улыбнулась той же грустной улыбкой и вернулась в своё ледяное логово в хозяйственных постройках.

Лусилла перестала рассказывать родителям о визитах Ливии после первого года, так как этот разговор неизбежно приводил к ссоре и гневу со стороны ее отца, отрицанию того, что Ливия могла приехать к ней, и созданию дополнительного слоя холодной безопасности вокруг их младшей дочери.

Но визиты всё равно продолжались. Ливия никогда не объясняла, зачем она пришла и как ей удаётся жить так, как она жила, но Лусилле было всё равно. Ей было достаточно видеть свою прекрасную сестру хотя бы изредка. Пусть даже это стремительно приближало её к гибели, а слабеющее сердце делало для неё опасным даже покидать виллу. В конце концов, если она умрёт, сестра присоединится к ней, и они будут вместе в потустороннем мире, живя в свете Солнца Непобедимого.

Слишком холодно. Казалось, температура постоянно падала. Раньше было просто прохладно, но Лусилла могла поклясться, что видела лёд на ставнях, отражающий лунный свет, проникающий сквозь щель. Казалось, на её одеяле образовался иней.

Она глубоко вздохнула и снова погрузилась в одеяло, наконец почувствовав желанную тягу ко сну.

В этот момент она поняла, что Ливия в комнате. Вздрогнув, она резко выпрямилась и увидела бледную фигуру в серой тунике, с длинными, блестящими чёрными локонами, низко свисающими, тронутыми инеем.

Лусилла улыбнулась. Прошло много месяцев с её последнего визита. Она поправила ночную тунику и вопросительно подняла брови. Ливия, конечно же, молчала. Она не могла. Но Лусилла инстинктивно знала, что хочет или пытается сказать её сестра.

Ливия маняще согнула палец, и Лусилла нахмурилась. Это было что-то новое. Она никогда раньше не вставала с постели. Волна опасного возбуждения пробежала по её холодной, хрупкой фигуре. Неужели Ливия ведёт её показать кабинет, где она проводила время? Осторожно, морщась от холодного мрамора пола, Лусилла свесила ноги и поднялась с кровати, слегка покачнувшись, прежде чем взяла себя в руки. Ноги её были настолько слабы, что ей пришлось пошаркать к фигуре в дверном проёме, держась рукой за стену, чтобы не упасть.

Ливия улыбнулась своей печальной улыбкой, но на этот раз, когда она подошла к ней, она не заставила Лусиллу снова погрузиться в ледяную реку утраты. Вместо этого она почувствовала электризующий трепет открытия. Инстинктивно она знала, что на этот раз она узнает о своей сестре. Она должна была это сделать. Это казалось правильным.

Приблизившись к открытой двери своей комнаты, за которой виднелся темный коридор, Ливия еще раз поманила ее, а затем скользнула за угол и скрылась из виду.

Чувство безотлагательности охватило ее, она не хотела выпускать сестру из виду из страха потерять ее совсем. Лусилла отпустила стену и быстро пошла к дверному проему, шлепая ногами по ледяному полу.

Движение было слишком быстрым для её хрупкого тела, и когда она добежала до дверного косяка, у неё закружилась голова, и она согнулась. Разум затуманился от смятения и боли, тело застыло и ныло. Прошло почти полминуты, прежде чем она поднялась и выглянула за угол, надеясь, что сестра всё ещё там.

А вот и её комната. Каким-то образом, во время головокружительного падения, она, должно быть, перевернулась и потеряла сознание.

Ливия лежала на спине на кровати, её серое, худое лицо обрамляли блестящие чёрные волосы. Она отдыхала среди одеял и подушек. Она выглядела такой умиротворённой.

Лусилла грустно улыбнулась. Лучше её сейчас не беспокоить. Она скоро вернётся и увидит её.

Человек, который купил Империю

Свет лампы отражался от полированной бронзовой кирасы с головой Медузы, почётным изображением скорпиона и крылатых коней, а также от кончика гладиуса в руке воина. Дыхание облачком плыло в холодном ночном воздухе, и на окрашенных в красный цвет стенах образовался конденсат.

Тит Флавий Гениалис выглянул из-за угла коридора и резко взглянул налево и направо, прежде чем отступить в безопасное место.

«Никого. Проход свободен, Цезарь, но нам нужно торопиться».

Позади него император Марк Дидий Юлиан прижался к стене с широко раскрытыми глазами и тяжело дышал. Его обычно замысловато расчёсанная и завитая чёрная борода висела растрепанной и растрёпанной, как и волосы. Его обычно смуглое, красивое лицо было странно бледным и блестящим – результат такого отчаянного напряжения. Тога была грязной и покрытой пылью от многочисленных укрытий, которые им приходилось использовать по пути через огромный дворцовый комплекс Палатина.

«Где сейчас, префект?»

Гениалис пожал плечами.

«Рим кишит твоими врагами, Цезарь. Большой цирк кишит солдатами Севера; его агенты повсюду на форуме и в Капитолии. Большинство преторианских когорт уже выкрикивают его имя. Тебе некуда идти, кроме как в свои покои и готовиться к смерти».

Император пристально посмотрел на командира преторианской гвардии. За ними зять Юлиана дрожал, словно неисправимый трус.

«Я думал, ты помогаешь мне сбежать!»

Гениалис вздохнул.

«Я бы отдал свою жизнь, Цезарь, если бы это спасло твою, но спасения просто нет. Рим теперь принадлежит Северу. Тебе остаётся только решить, как умереть».

«Есть способ. Должен быть способ. Мы можем выйти из дворца через помещения для слуг. Спустимся с холма мимо храма Великой Матери, переодевшись в простых людей, и направимся к докам. К рассвету мы можем быть в Остии, а оттуда сесть на корабль и отправиться куда захотим».

Губы Гениалиса скривились. Его крайне раздражало, что он рискует жизнью ради такого человека, но, что бы ни говорили о преторианской гвардии, он был префектом всего месяц, и будь он проклят, если его будут помнить за то, что он предал своего законного императора в трудную минуту. Когда всё закончится и придёт Север, он решит, жить Гениалису или умереть, но сейчас законный император Рима должен гордо стоять, как того требовала его должность.

«Нерон бежал из дворца, переодевшись. Это дало ему немного времени, и подумай, как вечность помнит его. Приди, Цезарь».

Командир преторианцев нырнул за угол и легко побежал по прекрасному мозаичному полу, его белый плащ развевался за его спиной.

Правитель величайшей в мире империи нервно выглянул из-за угла, не желая следовать за человеком, который утверждал, что ведёт его к гибели, но в то же время уверенный в пагубности одиночества в этих коридорах. Сторонники Северуса уже находились где-то в Палатинском комплексе и могли появиться здесь в любой момент.

Он почувствовал неловкую теплую струйку и проклял свои нервы.

Более тридцати миллионов сестерциев он заплатил страже, чтобы обеспечить этот трон, и вот он, пробыв под пурпуром чуть больше двух месяцев, бежит через собственный дворец от толпы едва образованного африканского головореза. Куда делись величие и слава Империи? Куда делась справедливость?

Не обращая внимания на теплую желтую лужу, скапливающуюся в его ботинке, он махнул зятю, чтобы тот следовал за ним, и, завернув за угол, увидел впереди префекта претория, который придерживал открытой дверь в большую палату, выходившую на Большой цирк.

Запыхавшись, он промчался по коридору в своих мягких, вонючих кожаных туфлях и, вылетев за дверь, плюхнулся на низкую кушетку возле стола, заваленного фруктами и столовыми приборами.

«Может, мне снова обратиться к ним? Северус, может быть, захочет меня изгнать? Я мог бы стать губернатором Испании? Думаю, мне бы понравилась Испания. Там делают много рыбного соуса, а мне нравится гарум. Может, построить поместье и уйти на покой? Просто выращивать оливки или что-то в этом роде? Я мог бы…»

Он в шоке перестал бормотать, когда командир его охраны больно ударил его по лицу.

«Ты — император Рима, сколько бы времени тебе ни осталось. Имей совесть вести себя соответственно!»

Юлиан уставился на него. Он не для того заплатил этому человеку больше тридцати миллионов сестерциев, чтобы с ним обращались вот так: как со школьником.

«Не кричи на меня!» — пробормотал он раздраженно.

Гениалис с отвращением покачал головой.

«Я взял твои деньги и клятву защищать тебя. Если бы не это, Цезарь, я бы не видел ничего, что стоило бы защищать!»

Префект подбросил гладиус в воздух, ловко поймал его за клинок и протянул рукоять своему господину. Император уставился на оружие.

"Нет!"

«Сделай благородное дело, Цезарь, и я сделаю всё возможное, чтобы защитить твою дочь и зятя. Если они откажутся от своих титулов, Север и сенат могут сохранить им жизнь».

Репентин, единственный недавно женившийся зять Юлиана, энергично кивнул.

«Цезарь, ты должен спасти свою дочь!»

И снова губы Гениалиса скривились от отвращения при виде постоянных проявлений трусости и страха, которые демонстрировала эта семья. Несмотря на клятву служить и защищать их, он быстро убеждался, что Север, «Лев Лептиса», может быть именно тем, кто нужен Риму: сильным лидером, бесстрашным и суровым.

Марк Дидий Юлиан, властитель мира, обнимал диван и плакал, как маленькая девочка, из носа у него текло, усы были заляпаны слизью.

«Вставай!» — рявкнул на него Джениалис.

Груда тоги, дрожа и скуля, оставалась на месте, а трусливый Репентинус робко обнимал своего тестя, якобы умоляя его спасти юную принцессу. Гениалис не сомневался, чью шкуру на самом деле спасает юноша.

«Вставай!» — рявкнул он снова.

Наклонившись, он схватил императора за горло, сжал складки тоги в кулаке и с хрипом поднял его на ноги. Восковой, бледный Юлиан, со слезами на покрасневших глазах и слизью в бороде, пошатнулся, колени его дрожали, от него разило мочой.

Гениалис сунул гладиус в его непослушные руки и сжал пальцы императора вокруг рукояти. Юлиан посмотрел на оружие и нерешительно поднял его, указывая на префекта. Гениалис презрительно усмехнулся и просто отбросил меч в сторону.

«Мое убийство вряд ли поможет тебе, Цезарь».

«Может быть, мне обратиться к массам? К армии? У меня всё ещё есть состояние. Они собрались в Большом цирке, говоришь? Я мог бы осыпать их сестерциями отсюда! Они услышат меня, и полюбят, и я буду в безопасности, и они убьют Северуса, и я буду править Римом, и буду в безопасности вечно, и…»

Ещё один звонкий удар заставил его прерваться от болтовни. Он вырвался, сжимая меч в руке, и направился к балкону, но тут же замер. Его зять стоял на подоле полураспахнутой тоги, дрожа, а префект претория, скрестив руки, смотрел на него с едва скрываемым отвращением.

«Репентинус!» — рявкнул он, но юноша остался на месте, протянул руку, схватил лезвие гладиуса в руке императора и осторожно вытащил его из его руки.

«Да, да», — кивнул Юлиан. «Мне это не понадобится, ты прав. Я могу от них откупиться. Я куплю их любовь».

Репентинус кивнул и повернулся.

Глаза Гениалиса расширились, когда молодой, съежившийся зять глубоко вонзил клинок в бок преторианского офицера, выше кирасы и под скрещенными руками, с хрипом нажимая на рукоять и слушая скрежет клинка, скользящего между костями и жизненно важными органами. Это был мастерский удар, достойный настоящего солдата; почти мгновенная смерть.

Онемев сначала от шока, а затем просто от путешествия в Элизиум, Тит Флавий Гениалис, префект преторианской гвардии, рухнул на землю, ноги его подкосились, а кровь хлынула из смертельной раны в боку. С его губ сорвался тихий вздох. Репентин отпустил рукоять меча и, проявив неожиданное почтение, помог опустить тело на пол. Повозившись с тогой, юноша встал.

Юлиан, чьи глаза все еще были широко раскрыты от шока, начал безумно кивать, ухмыляясь, как идиот.

«Конечно. Молодец. Ему пришлось уйти. Он бы ни за что не оставил меня в живых. Теперь мы можем от них откупиться, и я могу…»

Его голос затих, когда Репентинус снова встал. Почтительное опускание тела и странное поглаживание тоги были всего лишь проявлением того, как мальчик снял с пояса префекта кинжал. Теперь же он с печальным, смиренным видом размахивал листовидным клинком.

«Что случилось, Репентин?» — пропищал император.

«Видишь ли, Цезарь, есть проблема. Гениалис ни за что не спасёт нас. Северус убьёт его за то, что он просто охранял тебя, а мы с Дидией быстро последуем за ним. Но он был прав, что ты просто обязан умереть. Никакая щедрость и деньги тебя сейчас не спасут. Но у меня ещё есть время обеспечить своё будущее».