Он заметил, что остальные замерли и наблюдают за ним, ожидая приказов. Пока они молча стояли, глядя на своего командира, град стрел обрушился снова. Первая же попала Сатурнину в глаз и сбросила его вниз, в растущую кучу их павших товарищей.

«Что нам делать?»

Форгейс повернулся к Финну и пожал плечами.

«Не знаю, как вы, но мне всё равно, что говорит командующий Эсикой. Грациан — мой император, а не Магн Максим или какой-либо другой потенциальный узурпатор. Я намерен следовать приказу моего императора: держать стену».

Град стрел замедлился и прекратился.

«Готовы к лестницам, ребята!»

Раздались крики ярости, неповиновения и гордости, которые быстро поглотил окутывающий туман.

Бдение

Гай Постум ворочался в постели, фыркая и натягивая одеяло поплотнее. Какой чудесный сон! Он точно знал, что это сон, но продолжал заставлять себя оставаться ещё немного сонным, продлевая ночные видения как можно дольше. Половина свиньи крутилась на вертеле, жир капал в огонь и шипел, распространяя восхитительный аромат. Наверное, вино. Эти кубки были похожи на винные. Он подумал, кто устраивает вечеринку, ведь он, похоже, был единственным гостем. Почему столько кубков и столько еды только для него.

Наконец, сигналы от его неистовых и чрезмерно активных ноздрей достигли его прожорливого мозга, и правый глаз Постума с трудом открылся, так как липкий сон все еще пытался удержать его закрытым.

Дым?

Он снова закрыл глаза, и довольная улыбка расплылась по его лицу. Конечно же, будет дым. Нельзя же зажарить свинью без дыма. Надо будет сказать Сафраниусу, как вкусно это было утром.

Сафраниус.

Утро.

Дым.

Глаз снова открылся.

За долю секунды, прежде чем левый глаз успел расшириться до размеров своего левого соседа, Постум вскочил с кровати и, неистово паникуя, крутился из стороны в сторону и размахивал руками, не добившись при этом абсолютно ничего.

Он остановился, пытаясь вспомнить свою подготовку сквозь смешанный сон и панику. Будучи одним из вигилов, пожарных Рима, Постум месяцами проходил хорошую и упорную подготовку во всех аспектах своих обязанностей. Даже его мать говорила, что его голова настолько тупая, что даже самые элементарные понятия не могут уложиться в ней. Обидно и неправдоподобно, но он с грустью констатировал, что сейчас, стоя в своей комнате на втором этаже инсулы, отведённой под штаб-квартиру Второй центурии в Четвёртой когорте вигилов, он не мог даже вспомнить своё имя, не сосредоточившись как следует.

Сафраниус убьёт его.

Густая пелена клубящегося дыма клубами проникала в его комнату из-под двери. Значит, дым поднимался по лестнице.

Постум хлопнул себя по лицу. Идиот. Его сегодняшняя обязанность была самой простой. Остальные члены центурии отсутствовали. Половина спала у себя дома, это была неделя отдыха. Многим остальным дали специальный отпуск на праздник Лукарии. Остальные будут патрулировать улицы, высматривая признаки пожара или преступления. Сафраний возглавит первый патруль.

Он был бы совсем не рад вернуться в штаб-квартиру незадолго до рассвета и обнаружить, что она полностью уничтожена пожаром, и все потому, что ненадежный идиот, которого он оставил отвечать за остров, разжег печь на кухне, чтобы приготовить ему рыбный ужин, а потом, уставший, вернулся и лег спать, оставив печь гореть.

Прат.

После этого его дни в вигилах почти наверняка будут сочтены. Особенно учитывая тот провал на прошлой неделе со взрывом в торговом центре. Его зарплата сократится вдвое на следующую тысячу лет, чтобы оплатить замену насоса.

Поспешно накинув плащ и порадовавшись, что уснул в тунике и штанах, даже не расшнуровав ботинки из-за усталости, он решил действовать. Нужно было оценить масштаб пожара и спуститься во двор. В центральном дворе, который раньше служил световым колодцем для инсулы, на стенах висели большие таблички с инструкциями, правилами и предписаниями для всех стажёров-сторожей. Предстояло прочитать их и напомнить себе, что делать дальше.

Протянув руку, он взялся за дверную ручку и потянул.

Слова «обратная тяга» пронеслись сквозь плотные слои его головы за долю секунды до того, как взрыв кипящего огня выбил внезапно освободившуюся дверь в комнату, сбив его с ног, но чудесным образом защитив от сильнейшего жара.

С трудом выбравшись из-под разбитой двери, он испуганно оглядел комнату. Взрыв утих, и огонь начал охватывать стены и мебель. Поднявшись, он подошёл к большому бронзовому зеркалу рядом с маленькой пылающей масляной лампой, которая в сложившейся ситуации выглядела почти нелепо.

Брови исчезли, а густые вьющиеся чёрные волосы исчезли до самых ушей, оставив лишь крошечные обугленные пеньки. Лицо было покрыто сажей, а от глаз, где он инстинктивно щурился, тянулись розовые линии.

Он выглядел идиотом. Но ведь ему и в обычных обстоятельствах то же самое говорили.

Наклонившись вбок, он выглянул в коридор. Стены, прежде окрашенные в белый и красный цвета, с декоративной полосой, которую он не мог вспомнить, были чёрными, огонь полыхал по деревянным перилам, окружавшим лестничный пролёт. Наклонившись в другую сторону, он увидел завесу пламени, заполнившую коридор и не позволявшую добраться до других ступеней. Если не считать попытки спрыгнуть с пятнадцатифутовой пропасти в световой колодец, эта лестница должна была сработать.

Конечно, все бдительные тренировались в этом прыжке. Предполагалось, что они смогут справиться с чем-то столь простым. Это часто требовалось по долгу службы. Постум, с его несколько дородной фигурой и, по-видимому, нарушенной связью между умственными функциями и долговязой, лишенной мышц плотью, которую он называл конечностями, никогда не мог удержаться, кроме как плюхнуться животом на твёрдый пол, что временно парализовало его. За последний год во время тренировочных прыжков он сломал одну лодыжку, подвернул другую, сломал пять рёбер и сломал нос. Два месяца назад Сафраний оставил попытки.

Честно говоря, если бы не его знатное происхождение и не внушительные пожертвования, которые его многострадальный отец делал в помощь вигилам, его, вероятно, уже давно бы выгнали.

Сделав глубокий вдох и давясь дымом, он подошел ближе к лестнице, бормоча быструю и очень горячую молитву ларам и пенатам здания.

Сквозь щели в деревянной лестнице виднелось мерцающее оранжевое свечение. Внизу уже царил ад. Но другого выхода не было. Нужно было выдержать.

Осторожно поставив одну ногу на верхнюю ступеньку, он надавил и поморщился, когда она застонала и пошевелилась под его ногами. Закусив губу, он перенёс весь вес на эту ногу и спустился на ступеньку ниже. Ещё один стон, полный обугливания.

Постум захныкал и надеялся, что его мочевой пузырь выдержит паническое давление.

Он как раз собирался снова вытянуть вперед первую ногу, когда его внимание привлек какой-то шум.

«Мииии-аааау ...

«Мистер Носки!»

Вторая ступенька хрустнула, когда он поспешно повернулся и побежал обратно в коридор. Мистер Носок был станционным котом: паршивым, толстым существом со злобным нравом, одним подбитым глазом, пробитым ухом и тяжёлым метеоризмом. Из восьмидесяти периодических обитателей здания, единственным, кто обращался с Постумом иначе, чем с несчастным предметом мебели, был мистер Носок. Не то чтобы он совсем не кусал и не царапал грузного бдящего; он кусал и царапал, и часто, но реже, чем кусал и царапал остальных.

Конечно, именно Постум кормил Мистера Носка, что, возможно, во многом объясняет ситуацию. Многие другие просто пинали станционного кота и с радостью выгоняли это злобное, угрожающее существо. Именно Постум переименовал «Этого вонючего кота» в Мистера Носка. Так было гораздо приятнее.

Пробегая по коридору, он заметил четвероногое чудовище станции, съежившееся в дверном проёме и шипевшее на опасность. За ним ад охватил коридор, сделав его непроходимым ни для людей, ни для зверей. Ярко-оранжевое свечение, проникающее сквозь дверной проём, говорило само за себя. Между ними упала балка, взревев пляшущим пламенем и запечатав кота. Даже деревянная рама балкона над световым колодцем на оставшейся стене начала обугливаться и разваливаться.

«Не волнуйтесь, мистер Носок. Я иду».

Он осторожно подкрался к горящей балке и перепрыгнул через неё как раз в тот момент, когда ещё один упал там, где он стоял мгновением ранее. Сердце ёкнуло. Целый остров – ради позднего перекуса и сорока минуток сна!

Отвернув лицо от обжигающего жара, он потянулся к мистеру Соксу, бормоча успокаивающие звуки.

Кот метнул на него свой злобный глаз и отпрыгнул, на мгновение коснувшись обугленного балкона, чтобы удержать равновесие, и спрыгнул во двор, приземлившись, как и ожидалось, на лапы. Постум наклонился к балкону и, глядя вниз, увидел, как мистер Носок одарил его снисходительным взглядом, повернулся, наглядно продемонстрировав свой зад, и затем ускакал в безопасное место на улице.

Постум разрыдался.

Выпрямившись и прерывисто дыша, бдящий кивнул и обернулся. Осторожно сделав два шага по горящим стропилам, он почувствовал, как его внутренности слегка ослабли, когда третья рухнула рядом с ним, отскочив от его ноги и повредив мизинец.

Через мгновение он уже был у лестницы.

Осторожно пройдя первую ступеньку, он перешагнул через треснувшую вторую и поморщился, когда третья чуть не поддалась под ним. Он почувствовал под собой жар, а порыв тёплого воздуха задрал тунику до подмышек.

Кокетливо опустив её, он как можно легче спустился по лестнице к первому повороту. Огонь этажом ниже пылал, заполняя коридоры. Выхода не было, кроме как сквозь огненную стену.

Сделав еще один глубокий вдох, давясь и кашляя от клубящегося дыма, он отстегнул плащ, накинутый на шею, и завернулся в него как можно плотнее, оставив лишь небольшое глазок, чтобы смотреть наружу.

Черт побери, этот кот.

"Один…"

Сафраний собирался его распять.

"Два…"

Люди на улице с удовольствием наблюдали, как сгорает пожарная часть, прекрасно понимая, кто был в корне проблемы.

"Три!"

Опустив голову, Постум бросился в пелену ревущего пламени, его ноги бешено двигались, обжигая и сжигая кожу, пока он бежал, не обращая внимания на боль, по коридору, за поворот, мимо колодца с его благословенной водой, через двор, где он, не замедляя темпа, сумел сделать несколько глубоких, очищающих вдохов, и дальше, в дальнюю часть здания.

Главный коридор шел от светового колодца мимо комнат, в которых когда-то жили люди, мимо магазинов, занимавших внешний фасад, выходя на улицу.

Не останавливаясь, он побежал по коридору. Пламя ещё не охватило главный вход, но там было темно и густо от дыма.

Задыхаясь, хрипя и покраснев от жары, Постум выскочил на улицу. Перед ним, за инсулами напротив, возвышались холмы-близнецы Палатин и Целий. Он остановился, тяжело дыша, согнувшись пополам, опираясь руками на колени, кашляя чёрной пылью и сплевывая сажу на дорогу.

Мистер Сокс появился из ниоткуда и потер свои красные, ободранные лодыжки, ласково мурлыча.

В этот момент Постум выпрямился и огляделся.

Здания расцвели, словно цветы пламени. Из инсул вдоль улицы поднимались клубящиеся чёрные колонны. Пламя вырывалось из окон, и кричащие горожане метались по проспекту, заразительно паникуя.

Город был охвачен огнем.

Но, судя по всему, кое-что из того, чему его научил Сафраниус, все-таки засело у него в голове.

Как отследить источник пожара.

Здания горели по всей улице и в переулках. Но развитие событий было очевидным. Инсула Второй центурии в Четвёртой когорте вигилов была дальше всех и стала эпицентром распространяющегося хаоса.

«Боги, Постум. Что ты натворил?»

Великий пожар 64 года н. э. длился пять с половиной дней и уничтожил три четверти города, уничтожив тысячи домов и некоторые из самых величественных зданий, простоявших полтысячелетия. Ходили слухи, что виновником пожара был император Нерон, который поспешно и весьма умело переложил вину на зарождающийся культ христиан.

Гай Постум дослужился до звания трибуна, командуя одной из когорт Вигилов, одним из немногих, кто выжил после пожара.

О судьбе его рыбного ужина история умалчивает.

Лусилла

Лусилла облизнула губы и перевернулась на другой бок, плотнее укутавшись в одеяло. В комнате было прохладно в ноябрьскую ночь, сад виллы за её стеной покрывался инеем, а пронизывающий ветерок проникал сквозь ставни, понижая температуру в комнате.

Она на мгновение задумалась о том, чтобы выйти из комнаты и подойти к шкафу за запасным одеялом. Возможно, кто-то из рабынь ещё не спит и готовит вещи к утру, и сможет принести ей одеяло. Конечно, если мать или отец застанут её бродящей по коридорам виллы в такое время ночи, никакие оправдания по поводу температуры не спасут её от неприятностей.

Она снова перевернулась на другой бок, раздраженная тем, что родители заставляли её бодрствовать ещё больше и отдаляли неуловимый сон ещё дальше. Дело не в том, что она не любила своих родителей. Конечно, любила; в конце концов, они были её родителями. Но иногда они были слишком опекаемы, устанавливая столько правил, чтобы она была в безопасности, что порой её спокойная и безопасная жизнь больше напоминала тюрьму.

Те немногие друзья, что были у неё много лет назад, теперь уехали, покинув долину и её богатые виллы, и их увезли в Деву, где их поженили и обвенчали. Ох, Лусилле самой пора было выйти замуж и уехать отсюда ещё два-три года назад. Она, в конце концов, уже почти не девочка. В шестнадцать лет ей уже пора было думать о собственных детях.

Но она была нездорова. Ни один мужчина не захочет её, как постоянно твердил ей отец. Её тело было слишком хрупким, слишком слабым. Она уже не была той умной и крепкой девочкой, которую знали её друзья, когда играли в лесу и у реки в долине.

Всё началось с визита сестры. Отец, конечно, отрицал это, как и мать. Но они всегда отрицали даже само существование сестры. Что бы ни сделала Ливия, когда Лусилла была ещё младенцем, это было настолько ужасно, что они вычеркнули её из своей жизни, даже не заговаривая о ней. Лишь один или два раба тепло отзывались о ней, доверяя Лусилле.