Конечно, Насте стало немного легче. Не потому что безоговорочно поверила этому Глебу и его обещанию помочь. Скорее сработало ощущение, что появился некто, желающий ее выслушать. В ее положении – уже немало. Горин эту роль не потянет, да и незачем тревожить старого человека.

Сможет частный сыщик вытащить ее из передряги или нет, неизвестно, но он хотя бы выговориться позволил. На текущий момент это сработало, придав немного сил, которые ей наверняка понадобятся.

Однако крохи душевного спокойствия, обретенные рядом с Глебом, растаяли через час после возвращения домой.

Позвонила Маша.

Настя не была готова к тому, что дочь обо всем узнает. Была уверена: Эдик постарается сохранить произошедшее в тайне. Он должен был пожалеть девочку! Нельзя, чтобы Маша, находясь за тысячи километров от родителей, узнала обо всем вот так – по телефону.

Но муж решил по-своему. Маша должна знать, что ее мать – убийца.

Слушая дочь, Настя только хватала руками воздух и мяла ворот майки. Говорить она не могла. А Маша все кричала и кричала что-то бессвязное, жестокое, забрасывала вопросами, рыдала в трубку.

Среди этого кошмара Настин затуманенный мозг неожиданно уловил в речи Маши некую странность. Отец не сказал, что умерла женщина, к которой он ушел от жены. В пересказе все вообще выглядело иначе: оказывается, его уход был следствием убийства, а не наоборот.

– Ты с ума сошла, мама? – кричала Маша. – На старости лет вздумала ревновать отца? Эта женщина ни в чем не виновата! И отец ни в чем не виноват! За что ты убила ее? Как ты могла? Папа сказал, что не может оставаться рядом с убийцей, и я его понимаю! Он в шоке!

И далее в том же духе.

Настя слушала и пыталась понять, что сейчас происходит в голове дочери.

Понятно, что девочка в шоке, как и ее отец. Но почему она так легко, сразу поверила в его версию? Почему не крикнула: «Я не верю! Ты не могла! Скажи, что это неправда!»

Маше сейчас девятнадцать. Столько же было ей самой, когда родилась единственная дочь. Если бы в то время Насте сказали, что ее мать убийца, поверила бы она в это так же безоговорочно?

Представить это было довольно трудно, потому что в обвинение первым не поверил бы Настин папа. Ни за что не поверил бы, даже если бы видел убийство собственными глазами! Скорее в колдовство, гипноз и любую чушь, но не в то, что его жена – убийца!

А она сама? Поверила бы?

Это был страшный вопрос. И бесполезный.

Маша поверила. Поверила в самое ужасное. В то, что ее мать способна убить человека.

Наверное, она слишком долго молчала, потому что Маша вдруг испугалась.

– Мама, почему ты молчишь? Ответь хоть что-нибудь! Обещаю, что попытаюсь понять тебя!

Понять? В самом деле? Как теперь они вообще будут понимать друг друга? А доверять когда-нибудь смогут? Даже в малом?

– Я собираюсь вернуться как можно скорей! – услышала Настя и пришла в себя.

– Послушай меня, Маша, – произнесла она тоном, не допускающим возражений. – Ты не должна приезжать ни в коем случае. По окончании смены сразу поедешь к бабушке и будешь у нее, пока все не закончится, поняла?

Но Маша не хотела ничего понимать.

– Что не закончится? Суд? Ты даже не захочешь попрощаться со мной?

Откуда в голосе ее девочки взялись эти неприятные визгливые нотки? Никогда раньше Маша не была столь безжалостна и категорична.

– Все, Маша. Больше не могу разговаривать, но, прошу, сделай так, как я сказала. И знаешь что? Я сама буду тебе звонить. По мере возможности.

Настя хотела добавить что-нибудь утешительное, успокаивающее, но язык отказался слушаться.

– Мама! – истерично крикнула Маша.

– Я люблю тебя. Пока, – ответила Настя и нажала на красный кружок.

Вот так. Теперь она окончательно осталась одна.

Ошиблась. Окончательно одна она осталась на следующий день.

Утром позвонила секретарь главврача и вызвала на ковер к начальнику, а тот недолго думая предложил ей уволиться по собственному желанию.

Нельзя сказать, что это стало неожиданностью. Обычно так и поступают с проштрафившимися. Как говорится, жила-была девочка – сама виновата!

Поэтому ничего говорить Настя не стала. Написала заявление, сидя на краешке стула в приемной, и пошла восвояси по длинному коридору.

И вот тут она наконец познала все прелести жизни изгоя.

Коллеги, встречающиеся на пути, если не могли вовремя свернуть в сторону, либо опускали глаза, либо просто не здоровались.

Последний гвоздь в крышку гроба забила ее любимица – Ниночка Стасюк, которая прошла мимо с гордо поднятой головой и таким презрением в глазах, что Настя невольно поежилась.

Оставалось тихо заползти под лавку и сдохнуть.

– Вы куда это направились, голубушка!

Обернувшись, Настя увидела поднимающегося на крыльцо с другой стороны и кидающего окурок в урну Горина.

– Домой иду, Георгий Янович.

– Подождите меня. Я провожу.

– Не надо.

– Надо – не надо. Глупости какие!

Не успели они спуститься с крыльца, Георгий Янович заговорил. Успокаивать – как она боялась – не стал. Начал обсуждать с ней статью, которую собирался отправить в журнал «Акушерство и гинекология».

Увлекшись разговором, они дошли до метро и еще полчаса стояли там, продолжая обсуждать рабочие вопросы. Только прощаясь, Горин сам напомнил ей, что обещал помощь.

– Увы, Георгий Янович, вы ничем не сможете помочь. Мы уже говорили об этом.

– Ошибаетесь, Анастасия Романовна. Вы сейчас в таком состоянии, что не можете мыслить хладнокровно. Меня же, напротив, ваши проблемы весьма стимулируют к анализу. Нельзя дать злоумышленнику взять над вами верх!

– Спасибо, что все еще верите в мою невиновность. Это важно для меня.

– Моя уверенность, что вы никого не убивали, тоже весьма мотивирует и наводит на определенные мысли.

– Какие же?

– Вы знаете, самое страшное чувство, существующее в человеке, – это зависть. Все, что случилось, – результат дикой, разрушительной зависти.

– Да господи! Что вы говорите, Георгий Янович! Чему в моей жизни можно завидовать?

– Многому, голубушка, многому!

– Да полно. Ерунда.

Настя даже сделала попытку уйти, так рассердилась. Зачем он снова заводит этот разговор? Ей и без того тошней тошного!

– Я не называю имен, чтобы вы не подумали, будто я собираюсь кого-то оговорить, но прошу: подумайте об этом. Прислушайтесь к своей интуиции.

– Не хочу, Георгий Янович. Если честно, боюсь. Можно запустить процесс, который потом сложно будет остановить. Ведь вы на наших с вами коллег намекаете? Но я с ними полжизни прожила. Как могу подозревать их в таком?

– А они? Могли поверить, что вы сознательно убили любовницу мужа? Простите, голубушка, но все уже знают, и мне стыдно за некоторых наших с вами коллег. Простите еще раз. Не хотел быть беспардонным и лишний раз давить на мозоль. Случайно вырвалось. В пылу беседы.

– Не извиняйтесь, Георгий Янович. Я все понимаю.

– А раз понимаете, то обещайте подумать над тем, что я сказал.

– Я боюсь своих мыслей.

– Да что вы теряете?

– Самоуважение, наверное.

И тут Горин рассердился:

– Бросьте эти наши интеллигентские штучки, любезная! На кону не только ваша свобода! Ваша жизнь может пойти на корм скоту! Вы это понимаете?

Никогда раньше Настя не видела его таким сердитым.

– Обещаю подумать, – торопливо сказала она.

– И если надумаете, сразу расскажите мне.

– Сначала надо надумать.

– Займитесь этим немедленно. Времени, как я понимаю, у вас для этого предостаточно.

И он величественным жестом указал на вход в метро.

– Начинайте сразу на эскалаторе, благо они у нас длинные.

Настя смогла только молча кивнуть.

Ну и Горин! Прямо лев! Она пошла ко входу и почувствовала, что улыбается.

Хорошо, что есть на свете такие люди.

По дороге домой она немного воспряла духом, но как только переступила порог квартиры, поняла, что моральных сил хватит ненадолго. Несколько дней в этой звенящей тишине, и от решимости защищаться до последнего патрона не останется и следа.

Тут очень кстати на глаза попались коробки с вещами Эдика. «Надо закончить начатое», – решила Настя, собралась и поехала на дачу.

Оставит его барахло на веранде. Захочет – заберет.

Когда-то дача находилась далеко за городом. Бабка с дедом ужасно гордились тем, что у детей и внуков будет возможность уезжать из Питера и дышать свежим воздухом. Однако постепенно город разросся почти до пределов их поселка и грозился через пару лет поглотить дачные участки окончательно.

О том, что нарушает обязательство не покидать пределов города, Настя подумала уже в дороге, разнервничалась, хотела повернуть обратно, но передумала, решив, что никакого нарушения в общем-то и нет. Что эти десять километров? Мелочь.

Она не ездила в старый дом с новогодних праздников. Вообще не очень любила там бывать. Может, из-за бабки с дедом, которые умерли в этом доме, может, потому, что на даче они с Эдиком все время ссорились. Как будто по кем-то заведенному порядку одновременно вспоминали все взаимные обиды и спешили свести старые счеты. Получалось у обоих отлично. В городе они ругались редко, наверное, уставали и сил на разборки не оставалось. На природе, среди старых сосен, оставшись наконец наедине, они делали это с садистским удовольствием, сами не понимая, с чего их так разобрало. Эдик не раз высказывал предположение, что в доме, которому было без малого сто лет, плохая энергетика.

– Наверное, твои дед с бабкой плохо жили, – начинал Эдик, – поэтому тут все пропитано агрессией. А мы просто попадаем в ее поле.

– Они душа в душу всю жизнь прожили, – обижалась Настя. – И любили друг друга до последнего дня.

– Значит, это родители твои замусорили атмосферу, и не говори, что они тоже жили как два голубка.

– Ты просто плохо их знаешь.

– Ну конечно. Вся твоя родня – особая, – фыркал Эдик, и после этого разговор перерастал в ссору.

Впрочем, тема могла быть любой.

Припарковав машину, Настя вышла, взглянула на дом, и он показался ей съежившимся и грустным. Обычно выглядел бодрячком, хоть и старым, но вполне жизнеспособным. Теперь же дом больше всего походил на старичка – божьего одуванчика, которому давно пора на свалку.

Она подумала с жалостью, что так стареют только от одиночества. И вдруг подумала, что может оказаться на его месте. Всеми забытая, одинокая старушенция, которую продавщица в сельмаге будет звать бабой Настей, когда она придет купить рыбных консервов для себя и своего ободранного кота.

Вид самой себя, тоскливо бредущей с кошелкой по дороге, совершенно неожиданно вызвал не жалость, а смех. Не очень веселый, но смех все же лучше, чем слезы.

Закрыв за собой калитку, Настя прошла по тропинке к крыльцу. Ступени были сухими и горячими, как полок в бане. Она разулась и несколько минут стояла, ощущая знакомое доброе тепло.

«Прости, что долго не приходила».

Дверь отворилась на удивление легко. Настя втащила за собой сумку и включила свет.

«Наверное, именно так людей хватает неведомый кондратий», – успела подумать она, прежде чем схватиться за сердце, а потом медленно осесть на пол.

От самого порога в комнату вела смазанная дорожка крови, заканчиваясь там, где из-за печки торчали две ноги в легких летних туфлях. Настя сама покупала мужу эти светлые мокасины из мягкого нубука. И джинсы тоже. Ему нравились жесткие, от Леви Страуса.

Одна туфля слезла, обнажая сухую желтоватую пятку.

Одного взгляда на кровь на полу было достаточно, чтобы понять: тело лежит здесь не менее суток.

А это значит, что любая помощь уже запоздала.

Но не подойти она не могла. Это же был он, ее Эдик. Единственный и неповторимый, еще несколько дней назад принадлежавший, как она думала, только ей.

Настя машинально бросила взгляд на часы, фиксируя время. Обойдя пятна крови, она заглянула за печку и еле сдержалась, увидев картину целиком.

У Эдика была разбита голова. Сильно разбита. Сзади и спереди. Значит, ударов было несколько. Боже!

Опершись о подлокотник кресла, она перегнулась через тело и увидела, что кровь также натекла под грудью. То есть рана была и там.

Не касаясь, она попыталась определить характер ранений и вдруг ужаснулась себе.

Когда-то ей пришлось работать на станции «Скорой помощи». Не ее специализация, но они с Эдиком нуждались в деньгах, вот и пришлось подрабатывать на вызовах. За три года она насмотрелась всякого и научилась абстрагироваться, мысленно отстраняясь от того кошмара, с которым приходилось сталкиваться. Иначе рехнуться можно.

Вот и сейчас, сидя на корточках рядом с телом мужа, она просто делала свою работу. Смотрела на все глазами врача. Ужас какой!

Настя снова взглянула на часы. После ее появления в доме прошло восемнадцать минут. Надо звонить в полицию.

Она достала мобильник и неожиданно набрала совсем другой номер.

Старостин ответил не сразу и рассеянным, как будто недовольным тоном. Настя тут же пожалела, что позвонила, но все же сказала:

– Простите, Глеб, но у меня…

Слово «проблема» она выговорить не смогла. Смерть мужа нельзя назвать проблемой. Это что-то совсем другое.

– Слушаю. Говори.

– Я приехала на дачу и нашла труп своего мужа, – с трудом выговорила Настя и закашлялась, словно подавившись страшными словами.

Молчание длилось всего мгновение.

– Говори адрес. Я еду.

– Надо вызвать полицию.

– Вызову сам.

Находиться в доме она не могла. Стала ждать на крыльце.

Скоро или нет приехали, Настя не поняла и даже не удивилась, увидев, что Глеб вылезает из полицейской машины. Вообще не очень хорошо соображала.

Она пошла следом за приехавшими, но ее попросили остаться снаружи. Потом какой-то мужчина и Глеб вышли на крыльцо и стали задавать вопросы, которые она ожидала. Почему-то мысль о том, что ее могут обвинить в убийстве Эдика, не пугала. Она подумала об этом без трепета и поняла: ей абсолютно безразлично, что с ней теперь будет. На вопросы, однако, отвечала разумно, чему даже немного удивилась и слегка улыбнулась над странностью своей реакции.

Наконец Глеб что-то заметил и предложил второму:

– Разреши, я сам продолжу?

Тот, кивнув, вернулся в дом.

Настя приготовилась к дальнейшим расспросам о том, что произошло, но Глеб спросил о другом:

– Ты можешь проверить, что пропало в доме?

– Могу. Наверное.

– Можешь. Ты крепкая.

В его голосе ей почудилась небрежная нотка, и она сразу разозлилась. Отупение, овладевшее ею, мгновенно улетучилось.

– То есть это нормально – в такой момент в ящиках шарить и ложки пересчитывать?

– Арифметика помогает сосредоточиться.

– Ты издеваешься?

Глеб понял: еще чуть-чуть, и она запустит в него чем-нибудь тяжелым. Но это было лучше, чем отупение от шока. Он даже был готов к удару или пощечине, но Настя уже пришла в себя.

– Ты считаешь, что это ограбление?

– Как раз на ограбление не похоже.

– Тогда зачем ложки?

– Ну, во-первых, чтобы исключить эту версию, а во-вторых, ограбления бывают разные.

– В каком смысле?

– Есть обычные, когда сгребают все, что найдут ценного. А есть более вычурные, когда приходят за определенной вещью или предметом. Очень ценным.

– Считаешь, что нормальный человек будет хранить раритетную вещь на даче?

Она рассуждала вполне логично, но при этом у нее дрожали руки. Глеб решил, что будет с нею разговаривать до тех пор, пока эта дрожь не прекратится.

– Дача принадлежала твоим родителям?

– Бабушке с дедом.

– Ты часто тут бывала?

– Глеб, давай ближе к делу. Думаешь, что я могу чего-то не знать?

– А ты все знаешь?

– Абсолютно все, не сомневайся. Да и вообще. Мои предки были образованными, интеллигентными и еще черт знает какими. Но всегда были бедны как церковные мыши. Никаких ценностей у нас в семье сроду не водилось, так что давай отметем эту версию сразу.

– Все равно. Проверь.

– Фууу… Ладно. Но мне почему-то кажется, что ты просто пытаешься меня отвлечь, и все.

– В какой-то степени да.

– Тогда спасибо и не трать время. Я врач и с такими вещами привыкла справляться.

– Даже со смертью близкого человека?

Она посмотрела на свои руки и ответила:

– Даже с ней.

Глеб опустил глаза и увидел, что ее руки спокойно лежат на перилах.

«Молодец. Он бы так быстро не справился».

– Тогда давай думать дальше. Вместе. Кто мог убить твоего мужа?

Она усмехнулась.

– Разве твои коллеги не сомневаются в том, что это сделала я?

– У них пока нет версии.

– А у тебя?

Глеб посмотрел на качающиеся у самого крыльца веточки невзрачного кустика и сказал:

– Я считаю, что тот, кто убил твоего мужа, приходил, чтобы найти в доме что-то очень для него важное.

Она ответила безапелляционным тоном:

– Ты ошибаешься.

Ему показалось, что слишком быстро.