Страх, злость, желание спастись, надежда на справедливость и тоска от ощущения неизбежного поражения, смешавшись, образовали такой непонятный и непривычный клубок, что Настя совершенно перестала себя понимать.

Ясно было только одно: она должна рассчитывать на себя. Не в смысле, что ей никто не поможет. Наоборот, она все больше понимала, что Старостин – не пустышка, не раздолбай, не неудачник, он действительно профессионал и умеет работать. Но все происходит не в его, а в ее жизни. С ней. А значит, она должна это выдержать. Не по силам не дается. Так, кажется? Вот на эти самые силы ей и надо положиться, довериться себе самой.

Если она справится, то справится и Глеб.

Почему-то от этих мыслей ей стало нечем дышать в пыльной квартире, и Настя пошла бродить по городу.

Город – в той части, где он не Питер, а именно Санкт-Петербург – всегда оказывал на нее магическое воздействие. Сколько бы ни ходила по нему, сколько бы ни смотрела, сила воздействия не уменьшалась, а, наоборот, только росла. Понять механизм этого влияния было совершенно невозможно. Это вообще непосильно для человеческого разума, поэтому она просто покорялась ему. Если лекарство действует, то разве надо знать как?

Над Исаакием, как всегда, кучковались облака. То сходились, обнимаясь, то разбегались, разгоняемые ветром с залива, и можно было не сомневаться: через час точно хлынет ливень. Но надежду на прохладу все равно питать не стоило. В кои-то веки город уже в июне разогрелся до двадцати восьми, и ему, похоже, это нравилось.

По случаю жары Настя надела платье, которое долго искала, перебирая вешалки. Оно и было всего одно, подаренное Машей год назад. Нет, имелись и другие, но те давно за невостребованностью перекочевали на дачу, и она даже не знала, где они там обитают. То ли в шкафу, то ли в одном из старых чемоданов.

Джинсы и футболки. Ну, на худой конец, шорты и топы. Их было много, всегда хватало на несколько коротких питерских летних сезонов. Но сегодня она решила, что стоит подбодрить себя нарядом, и теперь с интересом прислушивалась к своим ощущениям. Платье развевалось, то обтягивая грудь, то приподнимая подол и обнажая ноги, то оттопыривалось, запуская ветер под мышки.

И, черт возьми, это было приятно!

Чего она вцепилась в эти джинсы?

Вчера она сделала попытку поговорить с Машей, набрала номер и долго слушала тоскливую историю о том, что абонент не абонент. То, что дочь отключила телефон, могло означать что угодно, но оптимизма это не прибавило. Маша пока не знает о смерти отца. Может, потянуть еще немного? Девочка тяжело восприняла информацию о том, что ее мать подозревают в убийстве папиной любовницы. Как бы ей не пришло в голову, что и Эдика тоже прикончила сумасшедшая мамаша. Маша всегда была разумной и уравновешенной девочкой, но после их прошлого разговора Настя уже ни в чем не могла быть уверена. Как ее дочь могла поверить в обвинения, пусть даже они исходили от отца?

От Медного всадника она свернула налево, прочь от Дворцовой площади с толпами туристов, и шла довольно долго, все дальше уходя от Невы. Потом двинулась вдоль Фонтанки и, устав, решила немного посидеть в Ломоносовском сквере.

Она шла, глядя на снующие по реке набитые отдыхающими прогулочные суденышки, как вдруг заметила идущую впереди Нину Стасюк.

Та шагала туда же, куда направлялась Настя, и, похоже, торопилась. Переходя улицу, Нина посмотрела по сторонам, и Настя едва успела отвернуться к парапету. Зачем она это сделала, было не очень понятно, но что-то в фигуре девушки ее насторожило. Какая-то взвинченность сквозила в ее движениях. Нина как будто нервничала. С чего бы это?

Настя не стала переходить в том же месте, а прошла до следующего перехода и приблизилась к скверу с обратной стороны, не выходя из тени деревьев.

Дойдя до скамейки, Нина села и снова огляделась.

«Проверяется», – не поверила глазам Настя и спряталась за дерево. Это было глупо, потому что ее все равно можно было легко заметить, но ничего другого в голову не пришло.

Впрочем, Нине было уже не до проверок. Достав телефон, она принялась кому-то названивать, потом убрала его в сумочку и застыла, пристально глядя на Ломоносовский мост.

Настя прикинула, видно ли ее с моста, и переместилась так, чтобы закрывал стоящий посреди клумбы бюст Михаила Васильевича. Авось прокатит.

Нина нервничала все сильнее, и Настя вместе с ней, понимая, чем вызвано близкое к истерике состояние девушки.

Возможно, за ней следят.

Настя даже оглянулась, но никого не заметила и устроилась за деревом поудобнее.

Минуты тянулись и тянулись, Настя стояла, обливаясь потом, и чуть не упала от неожиданности, увидев шедшего прямо к скамейке Ниночки оперуполномоченного Камкина. Того самого, что вместе с Силаковым вел ее дело.

То, что они с Ниной знакомы, могло ничего не значить. «Питер – город маленький, все друг друга знают», – шутили ленинградцы. Все так, но Настя не верила в случайность этого знакомства. Именно этого.

Жаль, что нельзя услышать, о чем они говорят.

И тут Настя вспомнила о телефоне. Обругав себя бестолочью, она схватила его и дрожащими руками включила камеру. Почти опоздала: Камкин собирался уходить. Но все же она успела снять их прощальный поцелуй.

Подождав, когда Нина и капитан разойдутся в разные стороны, Настя набрала номер Глеба и почти закричала в трубку:

– Нина Стасюк и капитан Камкин знакомы! Они целовались! Они любовники!

– Где ты их видела?

– В Ломоносовском сквере.

– Тебя засекли?

– Нет, я за бюстом спряталась, – ответила Настя, радуясь неподдельной тревоге в его голосе.

– За чьим? Своим?

– Дурак ты, Старостин! За Ломоносова! Они ушли. Пойти за ними?

– Не вздумай! Неизвестно, куда они направились. Вы можете столкнуться.

– Так что мне делать?

– Продолжай прятаться за бюстом. Я еду.

– Сейчас сброшу видео.

– Ты сняла их на камеру? Ах ты умница!

Это были обычные слова, даже не слишком восторженные, но Насте послышалось совсем другое. Что именно, она боялась даже думать, но все равно думала.

А если она влюбилась в этого совершенно не подходящего ей мальчишку?

Что в таком случае делать?

Настя думала об этом все время, пока ждала. Видимо, эти трудные мысли отразились на лице, потому что, взглянув на нее, Глеб сразу спросил с испугом:

– Ты все-таки засветилась?

– Не бойся. Они меня не заметили.

– Я уж струхнул. Такой у тебя встрепехнутый вид.

Ее рассмешило слово «встрепехнутый», и сразу отлегло от души. Разберется со своими чувствами на досуге.

В машине Глеб еще раз расспросил о том, что она видела, и, выслушав, сказал:

– В том, что они любовники, сомневаться не приходится.

– Теперь будет легче доказать, что это Стасюк ввела гепарин?

– Не уверен. Камкин наверняка сделал все, чтобы на нее даже тень подозрений не упала. Но кое-что прояснилось. Камкин причастен к краже картины и, возможно, к убийствам тоже.

– Это он убил Эдика и Горина?

– Пробуем поискать доказательства. Его связь с Ниной меняет многое, но не все.

– Ты сможешь его допросить?

– Даже беседовать с ним пока не стоит. Доказательств его причастности мало.

– Но он скрыл, что знаком с Ниной.

– Вот с нее и стоит начать. Ниночка не производит впечатление прожженной преступницы. Ее связь с Дмитриевой и Камкиным одновременно – для начала неплохо.

– Попробуешь с ней встретиться, Камкин об этом узнает. Давай я поеду к ней домой и поговорю.

– Рехнулась? Тебе-то зачем? Камкин может быть у нее.

– Да мне все равно уже терять нечего. У меня на завтра вызов к Силакову. Будут снова давить вместе с Камкиным. Может, не ходить?

– Тебя задержат и посадят в «обезьянник».

– Ты меня спасешь.

– Настя, не дури, – вдруг вспыхнул Глеб, вспомнив о маньяке, умершем в камере.

Не хватало еще, чтобы с Настей что-то случилось. Наверное, этого он не сможет себе простить никогда.

– Стасюк возьмут под наблюдение, потом решим, что с ней делать.

– А Ирину нашли?

– Завтра прилетит из Эмиратов, тогда и возьмем.

– Не сбежит?

– Не того полета птица, чтобы бегать. Она же понимает, что доказать ее участие в краже нереально. Не пойман – не вор, сама знаешь. Но покрывать заказчика ей тоже невыгодно.

– У меня такое чувство, что она связана с кем-то, кто хорошо меня знает. Она очень уверенно держалась со мной. Как будто знала наперед, как я себя поведу. Может, одна из любовниц Эдика?

– А что ты знаешь о Ткаче?

– Николае Ивановиче? Немного. Даже странно было, когда он говорил обо мне так, словно мы близки. У нас он был пару раз всего. Может, с мамой они были друзьями, но со мной он почти не общался.

– То есть ты даже предположить не можешь, где его можно найти?

– Он в архиве работает.

– Я не об этом.

Она посмотрела недоуменно и вдруг поняла:

– Он тоже охотился за Шагалом?

– Похоже, картина у него.

– Кошмар какой-то. Милый толстяк и добрячина – главный злодей?

– Не уверен, что главный, но преступник – точно.

Несколько минут Настя молчала, переваривая новость, и вдруг повернулась к нему всем телом:

– Родители как-то ездили к нему в гости. За город. Отец рыбачить любил, они на этой теме сошлись.

– Куда?

– Не помню. Это далеко, поэтому меня с собой не взяли.

– В области?

– Нет, дальше. Там еще озеро было. Мама сказала, что купаться все равно нельзя, очень холодное.

– Севернее? Карелия?

– Погоди. Мелькает что-то. Кажется, они ехали на поезде, потом на автобусе. Куда? Сейчас, дай подумать… Вертится на языке. Кондопога! Да, точно! Но дом не в городе, а на Нигозере. Прямо на берегу. И у него есть катерок небольшой. Они на нем ходили рыбачить.

Она все вспоминала, а Глеб уже звонил Галимову, приткнув машину как попало возле «Газели», стоявшей у магазина.

– Опергруппа выезжает, а ты – молодец, – сказал он наконец.

Настя слабо улыбнулась, и Глеб не вынес этой улыбки. Взял в ладони ее лицо и стал целовать. Ему так давно хотелось это сделать, что одним поцелуем он обойтись не мог никак. Сначала она замерла ошеломленно, а потом стала отвечать. Увлекшись, они не слышали, как в окно начал стучать рассерженный водитель «Газели», которому они мешали выехать. Очнулись, когда «Газель» осторожно пнула их легковушку под зад.

Глеб завертел головой и опустил стекло.

– Я, конечно, в курсе, что если припрет, так хоть посреди Дворцовой ложись, но надо и совесть иметь, – изрек водила, разглядывая Настю.

– Давай рули, моралист, – заводя машину, ответил Глеб.

Почему-то он не стал спрашивать, куда ее везти. А Настя вообще молчала.

Они переехали через Троицкий мост и ехали молча еще долго, пока не остановились перед старой хрущевкой. Ни слова не говоря, Настя выбралась из машины, вошла вслед за Глебом в обшарпанный подъезд, поднялась на последний этаж. Он открыл дверь и обернулся на пороге, взглянув вопросительно.

«Поздно», – подумала она и смело шагнула в прохладное нутро его жилища.

«Хорошо, что Питер такой маленький город, – успела подумать Настя, пока он снимал с нее платье, – и мы просто не могли не встретиться».

Его разбудил звонок. Не глядя, он ответил и понял, что лоханулся. Звонила Агния, и ее напористый голос был слышен не только лежащей рядом Насте, но, кажется, всей округе.

– Куда пропал, любимый?

После этого можно было уже не продолжать, но Агния стала развивать тему. Она не могла забыть той ночи. Она скучала. Она хотела снова его видеть. Она помнила все и даже больше.

Скрежетать зубами он не стал, но очень хотелось.

И главное, этот кошмар он устроил себе собственными руками. И кое-чем еще.

Глеб пробормотал в ответ на излияния Агнии что-то вроде «занят, перезвоню» и отключил телефон. Боясь взглянуть на Настино лицо, он поднялся с постели и пошел в ванную. Все равно сейчас его жизнь кончится. Так хоть помыться напоследок.

Весь его в общем-то невеликий опыт, а также сериалы, которые любила смотреть Галина, подсказывали, что подобные проколы всегда заканчиваются одинаково: женщина встает и гордо уходит.

Намылившись, Глеб стал тереть себя жесткой мочалкой, потом три раза вымыл волосы. Может, не выходить вообще? Пусть уходит, пока он в душе.

Выключив воду, он прислушался. За дверью было тихо, но через секунду до него донесся запах яичницы и гренок.

Решила покормить напоследок?

Выйдя наружу, Глеб осторожно приблизился к кухне и заглянул.

– Я думала, ты до ночи собираешься там торчать.

– Я…

– Да все понятно. Не утруждайся. Тебе чай или кофе?

«Мышьяку», – хотел ответить Глеб, но вместо этого забрался за стол и схватил вилку. Какая же он все-таки трусливая сволочь!

Тыкая вилкой, Глеб искоса поглядывал на Настю. Она ела с аппетитом, выглядела довольной, и он уже было решил, что допроса с пристрастием не будет.

– Кто она?

Так. Дождался.

– Ее зовут Агния. Она искусствовед. Мы давно расстались.

– Похоже.

– Мне понадобилась консультация по твоей картине.

– Надеюсь, консультация была профессиональной.

– Вполне.

– Ты мерзавец, знаешь?

– Еще бы не знать.

– Собираешься с ней встретиться?

– Даже не проси! Тогда я вообще от нее не отвяжусь!

– Не только мерзавец, но и трус. Использовать женщину в корыстных целях, а потом по углам прятаться? Фу!

– Каков приговор?

– Десять лет без права переписки с другими женщинами.

– Согласен. Есть еще яйца?

– Пожарить?

– Там колбаса вроде была.

– Испортилась давно. Я ее выбросила.

– Закажем суши?

– А давай!

К суши нашлось пиво. Почти пир.

Они набросились на еду, и Глеб решил, что опасная для него тема закрыта.

– Я тебе не подхожу, – неожиданно сказала Настя, косясь куда-то в сторону. – Я скучная. У тебя чертики в глазах прыгают, а у меня…

– Божественный свет исходит?

– Дурак.

– Ты не скучная, ты правильная. Но это не приговор. Ты уже на пути исправления.

– Рада за себя.

– А я-то как рад!

– Ты наглый.

– Мы уравновешиваем друг друга.

Возможно, он прав. Она была пропитана нравственностью, как труп в анатомичке формалином, и что в итоге? Сейчас самое время пересмотреть свои казавшиеся незыблемыми принципы. Стать проще. Рядом с Глебом это произойдет довольно быстро. Или все наоборот? Это он изменится рядом с ней и гораздо быстрее?

Что ж. Посмотрим.

– Знаешь, я хочу снова ее увидеть, – задумчиво произнесла Настя, прихлебывая пиво.

– Кого это? – сразу струхнул Старостин.

– Картину Шагала. Я ведь никогда ее не разглядывала как следует. У меня такое чувство, будто я упустила что-то важное, понимаешь?

– Мы вернем ее, веришь?

Настя поцеловала его и очень близко посмотрела в глаза.

– Только обойдемся без консультаций искусствоведов.

Звонок застал их в постели. Прежде чем ответить, Глеб поглядел на экран. Береженого Бог бережет. На это раз звонил Рустем.

– Мы взяли Ткача. Тепленького. В постельке. Подгребай в отдел. Будем разговоры разговаривать.

«Разговоры разговаривать» – фраза Мотовилова. Ай да молодец, татарин! Уже скопировал! Далеко пойдет!

Ухмыльнувшись, Глеб повернулся к Насте. Она смотрела во все глаза. Поняла.

– Дождешься?

– Дождусь.