Для него оставалось загадкой, почему Настя так сопротивлялась версии, что все события каким-то образом связаны с картиной, доставшейся ей от предка.

Не хотела признаться, что не разглядела в ней шедевра? Или не хотела верить, что ее муженек был замешан в неприглядной истории?

Да все что угодно может быть, но ему от этого не легче, потому что узнать правду без картины нереально.

Или все-таки стоит попробовать?

Если есть один шанс из тысячи, то помочь ему может только Агния Мейер – передовой искусствовед всех времен и народов.

Остается придумать, как явиться к ней после того, как он так беспардонно бросил ее два года назад.

В конце концов он решил, что Агния, скорей всего, давно мысленно послала его ко всем чертям и даже не помнит, как он выглядит.

Не то чтобы он верил в это, но мысль придала уверенности. Глеб позвонил Мейер в офис и назначил встречу через секретаршу. Пять минут спустя помощница перезвонила и сообщила, что госпожа Мейер согласна встретиться.

Он вовсе не хотел снова понравиться ей, но все равно побрился и надел чистую рубашку. Агния требовала, чтобы он носил рубашки. Футболки она не признавала ни под каким соусом даже в жару. Он собирался еще побрызгаться одеколоном, но передумал. Дама может неправильно понять.

Перед самым выходом Глеб все же снял рубашку и напялил футболку.

Во избежание недоразумения.

И все-таки не угадал.

Агния разговаривала с ним так равнодушно, смотрела так безразлично и демонстрировала такой откровенный цинизм, что Глеб сразу догадался: она по-прежнему в его власти.

Ему стало немножко стыдно. Использовать женщину, которая испытывает чувства, нехорошо. С другой стороны, он это делает не ради личной выгоды, а для дела. Кроме того, Агния в свое время тоже использовала его в хвост и в гриву. Вспомнить только ту вечеринку, на которой она представила его своим подругам, а потом, обливаясь пьяными слезами, призналась, что хотела вызвать ревность у бывшего.

Сразу успокоившись, Глеб подарил женщине самую что ни на есть двусмысленную улыбку и без обиняков приступил к делу. Агния, не сразу пришедшая в себя от такого аванса, долго вникала в суть просьбы, а когда вникла, призадумалась.

Они сидели в холле отеля и в ожидании, когда настанет время, чтобы перейти в ресторан, заказали аперитив.

– Шагалом я занималась не столь подробно, как ты, наверное, рассчитываешь, но об очевидном могу поведать сразу, – растягивая слова – манера, которая всегда его бесила, – произнесла наконец Агния.

– Буду благодарен за любую информацию, которая поможет пролить свет, – поддержал Глеб.

Он намеренно сказал не «буду рад», а «буду благодарен». Решил, что ей не помешает дополнительная мотивация к сотрудничеству.

И ведь угадал, мерзавец. Агния заметно приободрилась, а принесенный в качестве аперитива «Апероль» настроил ее на романтический лад.

– Начнем с того, что Шагал тоже из Белоруссии. Он родился в Витебске. Не знаю, важно ли это, но вдруг.

– Для меня все имеет значение. Говори.

– Но гораздо важнее, что он был в Германии еще до Первой мировой войны. Точнее, сначала приехал в Париж, а в тысяча девятьсот тринадцатом его работы появились в Первом Немецком Осеннем салоне – это название – в Берлине.

– Много было работ?

– Очень много. В Париже Марк жил в знаменитом Бато-Лавуар, что в переводе означает «корабль-прачечная». Потом – в пришедшем ему на смену Ла Рюш, то есть «Улье», где творили все самые талантливые и самые нищие гении того времени. Достаточно назвать Леже, Модильяни, Кандинского, Сутина, Кикоина, Кременя.

– Ты не увлекайся особо, – остановил словесный поток Глеб. – Для меня, сама знаешь, что Гоголь, что Гегель. Давай про Шагала.

– Шагал в то время писал как одержимый! Иной раз приходилось рисовать на собственной рубашке!

– А потом что? Стирал одежонку и снова надевал? Или так и ходил разрисованным?

Агния поняла, что переборщила.

– Я знаю, что иногда он работал голым.

– Наверное, просто испачкаться боялся, вот и раздевался, – предположил Глеб и скорчил рожу. – Или он любил эпатировать коллег?

– Да не все ли равно!

Агния выпила «Апероль» залпом и махнула рукой, чтобы принесли еще. Глеб пододвинул ей свой стакан. Он терпеть не мог эти сладкие тягучие ликеры!

– Ладно, замнем для ясности, хотя ты сама начала про обнаженку. Так что Германия?

– Он повез туда свои работы и оставил менеджеру, а сам поехал в Витебск на свадьбу сестры. Вернуться помешала война.

– Так картины исчезли?

– Нет, почти все были успешно проданы, но когда Шагалу снова удалось вырваться за границу – это стало возможным в двадцать втором году, – выяснилось, что доход от продажи съела инфляция. Он, кстати, пытался найти свои работы, но ничего не вышло.

– Так. Это важно. То есть работы Шагала могли быть где угодно и у кого угодно?

– До сих пор многие из них не всплыли. А что было изображено на той картине, о которой ты хочешь узнать?

– В моем распоряжении только словесное описание.

Глеб протянул сложенный вдвое листок.

Прочитав текст, Агния наморщила лоб и стал похожа на ученицу, решающую в уме задачу на умножение трехзначных чисел.

– Подожди. Сюжет, знакомый до боли. Где же я его видела?

– Дай угадаю. В Ницце. В музее Шагала.

Агния поморгала.

– Точно. – И схватилась за телефон: – Сейчас поглядим. Да, вот она. Посмотри.

– Да смотрел уже. Ты другое скажи. Видишь разницу?

– По описанию сказать трудно, но да, разумеется, она есть.

– Можно ли предположить, что Шагал написал две похожие картины?

– Да, конечно! Это у художников в порядке вещей! Кроме того, в случае с Шагалом особая ситуация. Не найдя свои работы, он многие из них, что называется, перерисовал. Специально. Не факт, что при этом старался выполнить точные копии. В картинах могли быть изменения, внесенные самим автором.

– Другими словами, и та, что в Ницце, и та, о которой я говорю, могли быть написаны Шагалом, только в разное время.

– Ну да. А твоя картина… она вообще откуда взялась?

– Находилась в частном владении.

– У нас в России?

Глеб пожал плечами. Ясное дело, что в России. Иначе он бы ею не занимался.

– Ее что, украли? – проявила сообразительность Агния.

– Вроде того.

– То есть как? Что значит «вроде того»?

– Не спрашивай. Я сам еще многого не понял. Лучше скажи: если допустить, что мы говорим о подлиннике Шагала, у нас в стране есть на нее покупатели?

– Да как не быть! Особенно на черном рынке. Шагала, кстати, чаще других воруют. Даже из музеев!

– Я уже понял, что он весьма популярен, – хмыкнул Глеб и вдруг стал серьезным: – Мне нужно найти того, кто купил эту картину. Или собирается купить.

– Ну ты даешь! – Агния, собиравшаяся закурить, бросила зажигалку и уставилась на него удлиненными семитскими глазами. – То есть все-таки подлинник Шагала? Уверен?

– Да в том-то и дело, что не уверен, – честно признался Глеб, – но пока я буду проверять, картину, если она в самом деле принадлежит Шагалу, успеют вывезти, и тогда пиши пропало.

Агния прикурила и поглядела на него, щурясь из-за клубов дыма.

– Странно все это, Старостин. И ты какой-то странный.

– Ну а чего ты ожидала? Я же сыщик.

– Да я не о том. Ты ведь частник теперь. Никто тебя не заставляет. То есть ты сам выбираешь, браться за дело или нет. Так? Тогда я не понимаю. Картину ты не видел. Заключения экспертизы о ее подлинности у тебя нет. Ты даже сомневаешься в том, что ее украли. И при этом просишь меня найти того, кто ее купил. Согласись, звучит идиотски.

– Идиотски. Согласен.

– Так почему ты это делаешь? Или все дело в заказчике? Если так, то это женщина. Угадала?

Именно потому, что Агния так ловко его раскусила, Глеб изобразил ироничную ухмылку и покачал головой, как бы жалея ее, глупенькую.

– Вот и не угадала. Дело я веду в качестве консультанта СК, так что вполне официально.

«Только оно вовсе не о краже, а об убийстве», – чуть было не добавил он и прикусил язык.

Услышит об убийстве, сбежит в ту же минуту. Агния не любит рисковать. Особенно за просто так. Только за большие или очень большие деньги. Как она вообще с ним связалась? Кем он был два года назад? Он и сейчас, в общем-то, никто, а тогда еще не отошел ни от развода, ни от отсидки. Агния ведь не из жалостливых. Она вообще терпеть не может неудачников и никогда не выбирает их в любовники. А его выбрала. Почему?

Наверное, он потому и бросил ее так резко. Не смог поверить в то, что такая цаца втюрилась в задристанного гусенка, каким он себя тогда ощущал.

И вот на тебе! Она по-прежнему любит его и, кажется, готова подтвердить это прямо сейчас. Потому и держится так отстраненно и надменно. Хочет, чтобы он уговорил ее.

Глеб вынул сигарету из оставленной ею на столе пачки, закурил и взглянул на часы.

– Продолжим в ресторане?

– Пожалуй, – наклонила голову Агния.

Он пропустил ее вперед и пошел следом, любуясь стройными бедрами в обтягивающем платье.

В конце концов, они оба этого хотят.

Совесть шмыгнула в темноту, как та самая мышь за шкаф у Насти.

И зачем он только о ней вспомнил?

То, что совершил ошибку, Глеб понял утром. Она состояла не в том, что он обратился к бывшей и некрасиво брошенной им возлюбленной, а в том, что после проведенной в одной постели ночи Агния стала на что-то надеяться. На что именно, он боялся даже думать.

Разумеется, смотался он еще до ее пробуждения, но трусливое бегство не спасло. Буквально через пару часов Агния прислала ему материалы по Шагалу, добавив гифку в виде бьющегося сердечка.

Заскрежетав зубами, Глеб мысленно обругал себя трехэтажным матом и стал читать.

Торговца искусством и мецената звали Герхард Вальден. Когда Шагал привез в Берлин свои сорок картин и сто шестьдесят графических листов, очарованный талантом художника Вальден взялся немедленно выставить их в своей галерее Der Sturm. Открыв выставку в июле, Шагал уехал в Витебск, оставив Вальдену доверенность на продажу работ.

С трудом вырвавшись из России и добравшись до Берлина, Шагал затеял долгий судебный процесс против Вальдена. Марк не особо надеялся вернуть деньги, но очень хотел узнать имена покупателей. Лишь через четыре года ему удалось выкупить некоторые работы, но судьба большинства из них неизвестна до сих пор. Не желая, чтобы картины пропали бесследно, Шагал написал их заново. Вот и вся история.

Однако самым интересным в ней было то, что потомки и наследники Герхарда Вальдена живут в Германии до сих пор и все так же успешно занимаются продажей произведений искусства. Был в сообщении и номер телефона.

Ниже Мейер приписала от себя: «Могу помочь в организации встречи и поработать в качестве переводчика. Не безвозмездно».

Последняя фраза взбесила Глеба окончательно. Какой же он кретин!

Конечно, ему нужна помощь такой расторопной особы, как Агния, но после сегодняшней ночи он сам отрезал эту возможность. Теперь придется решать проблемы самостоятельно.

Написав сухое «спасибо» в ответ на послание, Глеб трусливо выключил на телефоне звук и пошел искать слывшего за полиглота капитана из аналитического отдела Вадика Серебровского. Вдруг он и по-немецки шпарит?

Ему повезло. Вадик шпарил и по-немецки. Поморщившись, он даже согласился помочь с переводом, но только после того, как Глеб выйдет с Вальденом на связь.

– В чем я сильно сомневаюсь, – добавил он, отправляя в рот сигарету. – Такие люди очень избирательны в контактах.

Тонкий намек на то, что с мелкой сошкой пролетарского происхождения вроде Старостина уважающий себя меценат встречаться не будет, Глеб проглотил молча. Пусть хоть в рожу плюнет, лишь бы согласился помочь.

– Давай я номер наберу, а ты поговоришь, – заискивающе глядя в глаза Серебровскому, предложил он.

– Ну набирай, что ж теперь.

На звонок ответил молодой женский голос. Вадик спросил, можно ли поговорить с герром Вальденом. Там, как видно, спросили, кто звонит.

– Это господин Серебровский, юрист из России, – не моргнув глазом, ответил сотрудник МВД в чине капитана и приосанился.

– Из России?! – громко воскликнула женщина. – Минуту, гер Вальден возьмет трубку в кабинете.

Задача перед добровольным помощником стояла простая и сложная одновременно: выяснить, мог ли подлинник Шагала оказаться на ферме Магды.

Как только на том конце взяли трубку, Вадик сделал знак, чтобы Глеб не совался в разговор, и приступил к выполнению миссии.

Глеб не понимал ни слова, но судя по тому, как Вадик цедил слова, кивал, дирижируя при этом рукой с зажатой сигаретой, врал тот напропалую и, кажется, удачно.

– Ну что? – кинулся к нему Глеб, как только Серебровский положил трубку.

Вадик воткнул окурок в пепельницу и почесал за ухом. Совсем как шелудивый пес.

– Интересные дела с этой картиной. Не поверишь, Вальден сразу понял, о какой работе идет речь, но сказал, что пока не получит картину, уверенным в подлинности быть не может.

– А насчет Магды?

– Да погоди ты со своей Магдой! Тут замес круче, чем ты думаешь! Несколько дней назад ему предложили купить эту картину Шагала.

– Не понял. Именно эту?

– Говорю же! Вальден сразу сообразил, о чем речь! Я только начал описывать, а он уже «я, я»! Продавец живет в Австрии, но предупредил, что дело придется иметь с его представителем в России. Секретарша решила, что это я и есть, поэтому сразу перевела разговор на босса.

– Назвал фамилию продавца?

– Разумеется. Клаус Вебер из Зальцбурга.

– Насчет Австрии, скорей всего, лажа. Представитель и продавец – одно и то же лицо. Это и есть наш убийца. А сколько дней назад Вальдену предложили сделку?

– Рехнулся? Это же палево!

– Ладно. И на том спасибо.

– Спасибо не булькает, – фыркнул Серебровский.

Глеб задумчиво оглядел его статную фигуру, холеное лицо с щегольскими усиками, тонкие пальцы музыканта…

– Вот смотрю я на тебя, Вадик, и думаю: откуда у человека с дипломом МГИМО такие помоечные манеры? Не булькает! Что за пошлые фразы! Что о тебе подумает начальство! Коллектив!

Серебровский, который оказался в полиции именно из-за пагубного пристрастия к печально известному пороку, прекрасно знал, что думает о нем начальство, поэтому к заходу Старостина отнесся как к попытке увильнуть от изъявления благодарности.

– Так, значит, Старостин? А не боишься, что в следующий раз, когда тебе приспичит, меня не окажется на месте?

Мгновенно одумавшись, Глеб состроил виноватую рожу и признался, что всего лишь пошутил.

– За такие шутки в зубах бывают промежутки, – сообщил прописную истину Вадик и вальяжной походкой двинулся к выходу.

– Погоди! О чем вы договорились? – спохватился Глеб.

– Вальден подтвердил договоренность о встрече в Берлине. Я должен привезти картину.

– Когда?

– Через четыре дня.

– Твою мать!

К подобному раскладу оказался не готов не только Глеб, но и Мотовилов, которому было решено доложить о повороте в деле.

– Да какого хрена! – высказался полковник и приказал через час прийти с планом операции.

– Продумайте все до мелочей, – напутствовал он.

Члены группы, в которой теперь было двое лейтенантов с исполненными рвения лицами – Днищев и Кукушкин, – переглянулись и уставились на Старостина.

Тот молча пожал плечами. Пойди туда, не знаю куда, найди того, не знаю кого.