Утро застало Настю лежащей на кровати без одеяла. Прислушавшись, она уловила какие-то звуки, но не поняла: у нее или у соседей.

Часы показывали половину десятого утра. Ого! Рабочий день в разгаре! Наверняка полицейские – или, быть может, уже друзья? – ушли.

Она вышла в соседнюю комнату и увидела на диване Старостина. Он спал в позе эмбриона, подложив под щеку ладошку, и это неожиданно ее умилило.

Почесав голую ногу, она смело прошла мимо него в кухню. Очень хотелось пить.

Настя никогда не ходила дома в неглиже. При Эдике, при дочери всегда старалась выглядеть как положено. Никаких халатов и растянутых треников. Никто не заставлял, она сама так решила, потому что это было правильно. И вот разгуливает перед совершенно – ну, или почти – чужим мужиком в старой футболке, едва прикрывающей попу, и ей на это плевать. А почему? Все, что казалось правильным вчера, сегодня не имеет никакого значения.

Настя дошла до плиты и обернулась. На пороге кухни стоял Глеб и пялился на нее. Через секунду он успел спрятать глаза, но она увидела именно то, что хотела.

Что за привычка лгать самой себе? Она же не пациент, от которого надо скрывать диагноз. Специально дефилирует в неприличном виде, потому что хочет, чтобы этот мужчина именно так на нее смотрел.

– Ты вроде Галимова ждал? – наливая в стакан воду, поинтересовалась она.

– Решила и мусульманина заодно совратить?

– Заодно с кем?

– Я вот подумал, что…

– И не мечтай! – бросила Настя, следуя обратно в спальню.

Будь на ее месте любая другая женщина, он ни за что не дал бы ей уйти. А с этой все иначе. Теряется рядом с ней, как пацан. Даже как-то стыдно за себя делается.

Он собирался с ней поговорить и даже мысленно составил вопросник.

Он даже направился в кухню, чтобы приготовить кофе или что придется, но, не дойдя, остановился.

Пока не поздно, надо сматываться. Бежать без оглядки, пока не натворил дел.

Он хотел поговорить, и, разумеется, это было важно, но…

Какого черта у нее такие красивые ноги! Еще и ноги! Ладно бы только глаза и улыбка, это еще можно было выдержать, но не ноги!

С порога он крикнул, что срочно нужен в конторе, и, захлопнув за собой дверь, вздохнул с облегчением.

Садился в автобус, чтобы вернуться на Садовую за машиной, и в голове промелькнуло, что надо было попросить Настю никуда не выходить. Но передумал, пробурчав себе под нос:

– Не маленькая, сама сообразит.

И вот тут он ошибся.

Настя, сама не зная зачем, снова потащилась на дачу. Сидеть одной в квартире, конечно, тошно, но дело было не только в этом. Ей не давала покоя мысль о том, зачем кто-то настойчиво пытается попасть в ее старый дом. Хотя теперь можно говорить не только о попытках.

В какой-то момент она даже решила, что Глеб прав. В доме что-то искали, пусть даже следы не были заметны. Согласиться с этой версией подтолкнуло то, что она хотела защитить Эдика. Пусть он будет жертвой неизвестных, но не преступником! Почему ей было это так важно, она и сама не знала. Возможно, не хотела пачкать память о муже.

Совершенно искренне она уверяла себя и Глеба: все это ерунда и чушь, потому что идея с тайником в старом доме действительно выглядела утопически. Да что там! Глупая была идея!

Она собиралась настаивать, что убийство Эдика связано с его бизнесом и искали, возможно, какие-нибудь бумаги: договоры, изобличающие нечистых на руку партнеров, или что-то подобное. Ни о чем таком она никогда не слышала от мужа, но вдруг? Смерть от руки конкурентов или обманутых Эдиком партнеров все равно была гораздо реалистичнее, чем фантастическая история, в которую неизвестно почему верил Старостин.

Она даже почти убедила его.

Все изменило появление чудесной девушки Иры. Или не Иры.

И вот теперь она снова приехала в старый дом. Опять без всякой уверенности, что сможет что-то обнаружить, при этом не зная, что именно.

Наверное, надо было начать активную деятельность, но вместо этого Настя почти час сидела на стуле посреди прохладной комнаты и ни о чем не думала. Точнее, хотела думать, но не могла. Странное оцепенение обернулось воспоминаниями о том, как сначала ей было в этом доме очень хорошо, а потом стало плохо. То, что ей некомфортно здесь находиться, она заметила не сразу. Первое время в суете вообще было не до рефлексии, да и началось все как-то исподволь, незаметно. Теперь она понимала, что дом был ни при чем. Дух дисгармонии в окружающее пространство вносил именно Эдик.

Его бесили дом, старые вещи и она. Тоже, наверное, старая.

Посидев и повздыхав, Настя тяжело поднялась и стала не торопясь обходить свои владения, заглядывая по пути во все тумбочки, ящички и закутки.

Через час ей стало грустно, и она вернулась в самую большую и светлую комнату. Там, по крайней мере, было не так бесприютно, как в остальных частях пустующего долгое время дома.

В «красном» углу под иконами стоял допотопный шкаф, изъеденный жучками, с дверцами, которые закрывались только при наличии просунутой между ними картонки. Шкаф давно просился на свалку. Бабушка и то называла его Квазимодой. Разделаться с рухлядью мешала Маша, восхищавшаяся этим, как она говорила, «реликтом».

Настя прошла мимо и взвизгнула от страха, когда все четыре дверцы распахнулись как по команде, отчего шкаф вздрогнул, словно его пнули.

Настя отскочила и успела заметить, как из-за шкафа в ужасе от содеянного выскочила и умчалась под мойку мышь.

Уняв сердцебиение, Настя подошла к «Квазимоде» и на всякий случай заглянула за него. Все было спокойно, только, притулившись к стене, стояла пустая рама от картины.

– А это еще откуда? – вслух сказала Настя.

Поглядела еще раз.

И вспомнила.

Руки сами потянулась к мобильнику.

– Глеб.

– Забыл сказать, чтобы ты сидела дома. Ты дома? – перебил он.

– Нет. На даче.

– Какого хрена ты опять…

– Послушай меня внимательно.

Голос прозвучал так, что Глеб сразу замолчал.

– Не знаю, как сказать. Это не просто странно. Это более чем странно. Пропала картина, которую мой прадед привез из Германии.

– А что странного?

– Дело в том, что картина никакая не ценная.

– В смысле, любительская мазня?

– Ну да. То есть не мазня, но любительская.

– Никуда не выходи. Я еду.

– Да куда тут ходить, – прошептала Настя и пошла молоть кофе.

Он прилетел взъерошенный, с порога кинулся к «Квазимоде», заглянул за него, но ничего трогать не стал.

– Здесь не только рама, но и подрамник. Ты ничего не трогала, надеюсь?

– Нет, только пыль протерла.

– Смешно.

Глеб шлепнулся на диванчик и вытянул ноги. Настя обошла их и села за стол.

– Расскажи толком. Не понял ничего.

– Моего прадеда Савелия Никитича в сорок первом угнали на работы в Германию. Он тогда жил не в Ленинграде, а в Минске. Ему было четырнадцать, но парень выглядел крепким, и фашисты решили, что сгодится. Вернулся он только в сорок седьмом, привез какой-то ковер и эту картину. По рассказу деда, это был подарок женщины, на ферме которой прадед работал. На память.

– Хорошо работал?

– Не ерничай. Немцы тоже всякими были. Он рассказывал деду, что эта женщина заметила его, когда их гнали на работу в шахту, и пожалела, как самого маленького. Заплатила начальству, и его отдали ей в наемные рабочие. Он жил у нее до окончания войны, она не хотела его отпускать, но он все равно уехал.

– Так что за картина?

– Висела у нее дома, на ферме. Она неплохо рисовала, как видно. В манере Шагала. Эта картина была почти точной копией одной из его ранних работ. Это мы потом выяснили. Наверное, рисовала по памяти.

– То есть картину рисовала немка?

– Савелий сам не видел, но думал, что да.

– А мог кто-то подумать, что это настоящий Шагал?

– Так подумал поначалу мой муж. Хотел отдать ее на экспертизу. Но потом передумал.

– Почему передумал?

– Дело в том, что картина Марка Шагала, копию которой нарисовала Магда, – так звали женщину, – хранится в Национальном музее Шагала в Ницце. Магда запомнила неточно и кое-что добавила от себя.

– А что, Шагала так легко скопировать?

– Ты когда-нибудь видел его картины?

– Не помню.

– Тогда это трудно объяснить, но Магда любила Шагала, поэтому у нее получилось.

– Значит, твой муж не захотел быть посмешищем и картину на экспертизу не отдал?

– Да.

– Понятно. А не было ли у вас версии, что под мазней Магды спрятан настоящий Шагал?

– Читала о таких случаях.

– И что?

– Да ничего. Это было бы еще смешней, чем выдавать Магду за Шагала. На обратной стороне картины была надпись по-немецки: «На память от Магды». Сделанная краской.

– И это окончательно убедило тебя, что картину написала именно она?

– Ну да. Это же подпись автора!

– То есть ты уверена, что картина и трех рублей не стоит. Тогда твоя версия ее исчезновения.

– Не знаю. Может, Эдик ее просто выбросил.

– Когда ты видела картину в последний раз?

– Не помню.

– Где она висела?

– Да нигде. За шкафом стояла. Если бы не мышь, я бы даже не заметила исчезновения.

– То есть она могла пропасть давно?

– Могла.

– Ты ничего не помнишь и ничего не знаешь. Почему?

– Что почему?

– Почему она не висела, а стояла за шкафом?

– Мой прадед Савелий Никитич вообще боялся хранить ее у себя. Думал, если узнают, что картина подарена немкой, его арестуют как немецкого шпиона.

– Так почему он сам не выкинул ее?

– Из благодарности к Магде. Он считал, что обязан ей жизнью, а картина была единственной памятью о ней. Ковер продали в сорок девятом, голодали сильно, вот и продали.

– Так. С прадедом все ясно. Он боялся и не зря. Ну, а когда он помер, почему твой дед не повесил ее на стену в память об отце?

– Какое-то время она висела в кухне, но бабушка сказала, что так она прокоптится и испортится. Решили перевесить и временно поставили за шкаф. Там она и осталась. Нехорошо, конечно, но хранить память о немке, которая держала у себя раба, не особо хотелось, а знатоков живописи у нас в семье не водилось.

– А ты?

– Да какое там! Если честно, я по этой части слаба до безобразия. Стыдно, конечно, но не всем же эстетами быть.

– А Нейман, получается, стал первым эстетом в семье?

– Он тоже нашел картину случайно и заинтересовался, разумеется. Даже в раж вошел, а потом понял, что это пустышка, и оставил за шкафом.

– Как давно он заинтересовался картиной?

– Давно. Я не помню.

– Так. Ясно.

– Что тебе ясно?

– Именно за картиной приходила твоя ночная визитерша.

– То есть все эти игры с разбитыми коленками и порванной одеждой ради того, чтобы украсть… даже не знаю, как сказать… подделку?

Глеб так разозлился, что даже уши покраснели вместе с щеками.

Вот новость! Этот тип умеет краснеть.

– Настя, хватит тупить! Ты же не идиотка, чтобы ничего не понимать! Ты же нашла антистеплер! Она снимала им скобы с подрамника!

– Наверное, действительно идиотка. Но сам подумай. Если бы в семье Магды хранился шедевр, могла ли она не знать об этом? Или ты думаешь, она сделала бы пацану из России подарок в миллион марок? Или сколько там?

– А если она его любила?

– Все равно не верю. У меня есть горький шоколад. Будешь?

– Не ем. Мой ареал обитания – мир мармелада, пастилы и сливочной помадки.

– «Дунькину радость» забыл.

– А что, есть?

– Нет. Только горький бельгийский шоколад.

– Понимаю. Белая кость. Какая у тебя девичья фамилия?

– Николаева.

– Анастасия Романовна Николаева. Не родственница последней правящей династии?

– Царям Романовым? А что, похожа?

– Очень. Особенно в сфере шоколада.

Не выдержав, Настя расхохоталась. Получается у него смешить.

Глядя на ее смеющийся рот, Глеб опять почувствовал себя плохо.

Надо как-то соскочить с кривой дорожки, ведущей в ад. Но как?

Ответ на этот крайне важный вопрос найти он не успел.

Раздался звонок сотового, и Глеб схватился за него, как утопающий за соломинку.

– Подгребай в отдел, – произнес довольный Галимов. – Дело передали нам. И помощников подкинули. Целых две штуки. Все как на подбор!

– Татары? – наивным голосом спросил Глеб.

– Умные, дебил!