в пределах ограничений, налагаемых временем в пути и коммуникациями —

более сложной. Это была борьба между империями с глобальным охватом: в 1530-х годах испанский конкистадор Франсиско Писарро завоевал Перу, а османы напали на Индию. Сеть взаимосвязей между отдалёнными

Места объединяли мир. Австрийцы стремились к договорам с персами, османы – с французами; дело немецких лютеран поддерживалось решениями, принятыми в Стамбуле; золото Нового Света оплачивало войны в Африке. Если приверженность священной войне была рычагом для создания империи, то действовали и другие силы. В Европе упадок латыни, новые представления о национальной идентичности и протестантские восстания сотрясали старые устои. Весь бассейн стал жертвой таинственных сил. Население и города быстро росли, наличные деньги вытесняли бартер, инфляция легко перешагивала границы веры.

В 1530-х годах это ощущение глобального потрясения ощущалось по всему Средиземноморью. Ожидания миллениалов захватили воображение масс.

В исламе считалось, что X век мусульманской эры ознаменует собой конец истории; в христианском мире 1533 год считался полуторатысячной годовщиной распятия. Пророчества звучали по обе стороны религиозного раскола. Широко распространено было мнение, что Сулейман и Карл вступили в борьбу за мир. В 1531 году голландский гуманист Эразм Роттердамский писал другу: «Здесь ходят слухи – на самом деле, не слухи, а общеизвестный факт – что турки вторгнутся в Германию со всеми своими силами, чтобы сразиться за главный приз: кто станет монархом всего мира – Карл или турки, ибо мир больше не может терпеть два солнца на небе». Идея мирового правителя много обсуждалась советниками Карла, хотя сам император, более осмотрительный в отношении того, как подобные претензии могут быть восприняты во Франции или протестантской Германии, был менее прямолинеен. Он был защитником веры от неверных, как исламских, так и протестантских. Сулейман в более объединённом исламском мире мог быть прямолинеен. «Как на небесах существует только один Бог, так и на земле может быть только одна империя», — прямо заявил его главный визирь Ибрагим-паша послам, приезжавшим с визитом. «Испания подобна ящерице, клюющей то тут, то там соринки в пыли, а наш султан — дракону, который, открыв пасть, поглощает весь мир».

Под хвастовством скрывался страх перед агрессивными намерениями Карла. Тревога и пессимизм, усугублённые неудачами в Венгрии, преследовали город; широко цитировались предзнаменования, предвещавшие, что колесо фортуны снова повернётся вспять и восстановит христианский Константинополь.

Подобно чуме и нехватке хлеба, это были симптомы смутных времён, но они отражали и сопутствующие страхи. Если мечтой Карла было возвращение Константинополя, то мечтой Сулеймана было взятие Рима. Оба были полны решимости лично возглавить свои армии, хотя и тщательно выбирали территорию для сражения. К 1530 году это противостояние стало всё более личным.

В центре внимания были их сопернические претензии на важнейший титул Цезаря и право владеть центром мира. Ничто не приводило Сулеймана в такую ярость, как рассказы о коронации Карла в 1530 году. «Он ненавидит императора и его титул Цезаря, он, турок, называет себя Цезарем», — заявил Франциск I Французский. Султану предстояло сразиться лицом к лицу с человеком, которого он всегда называл только «королем Испании». Весной 1532 года Сулейман приготовился снова двинуть свою армию вверх по Дунаю и бросил грозный вызов: «Король Испании давно заявлял о своем желании выступить против турок; но я, по милости Божьей, выступаю против него со своей армией. Если он великодушен, пусть ждет меня в поле, а там, как будет угодно Богу, будет. Если же он не желает ждать меня, пусть пришлет дань». Ответ Карла казался недвусмысленным.

Он писал своей жене: «В свете долга я должен лично защищать веру и христианскую религию».

Соревнование развернулось вокруг символов власти. Подробности вступления Карла в Болонью были подробно доложены султану. По пути на север Сулейман устроил собственные триумфы, соперничающие с триумфами, придумав соответствующую иконографию. У венецианцев он заказал набор церемониальных предметов, достойных римского императора: скипетр, трон и необычайный шлем-корону, украшенный драгоценными камнями, который, по утверждениям итальянцев, был трофеем Александра Македонского. Он вступил в Белград в кавалькаде пышного шествия, «с большой церемонией и пышностью, с трубами и звуками различных инструментов, что было необыкновенно удивительно, и он прошёл через триумфальные арки по улицам, следуя древним обычаям римлян». Это была пропагандистская война большого масштаба. Карл, задержанный непростыми переговорами с немецкими протестантами, собрал значительную армию и приготовился сплавить её по Дунаю. Казалось, всё было готово для решающего сражения.

Однако решающее сражение так и не состоялось. Сулейману пришлось несколько недель оборонять небольшую крепость Кёсег в центральной Венгрии, героически обороняя её; Карл, вероятно, был слишком благоразумен, чтобы рисковать и ввязываться в открытую войну.

Увязнув под дождём, Сулейман снова был вынужден отступить.

изнурительный путь домой через горные перевалы и разлившиеся реки:

«Непрекращающийся дождь…сложные переправы через реку…туман настолько густой, что невозможно отличить одного человека от другого» — в дневнике кампании есть что-то знакомое.

В Стамбуле прошли традиционные празднования по случаю возвращения Сулеймана.

Триумфальные шествия и ночная иллюминация в честь счастливого завершения войны против короля Испании. Было объявлено, что «жалкий беглец бежал, спасая свою жизнь, и бросил своих неверующих подданных». Габсбурги сочинили свой собственный вымышленный триумф: художники принялись за работу над гравюрами, изображающими освобождение Карлом Вены от турок. Разрыв между имперской риторикой и реальностью был одинаково велик с обеих сторон. Правда заключалась в том, что османы действовали на пределе своих возможностей в течение сезона кампании, а земной шар Карла всегда был обращен к Средиземному морю. Он никогда лично не выбирал бассейн Дуная в качестве театра военных действий. Пока Сулейман был в Кёсеге, Карл находился в двухстах милях от него. Это было самое близкое расстояние, на которое когда-либо могли подойти эти два человека.

Драгоценный шлем-корона Сулеймана

В ОДНОВРЕМЕННОМ РЕШЕНИИ ЧАРЛЬЗ ВЫБРАЛ этот момент, чтобы изменить весь фокус поединка. Пока двое мужчин боролись с тенью на берегу Дуная, Чарльз

Разрешил провести отвлекающий удар. Весной 1532 года он приказал Андреа Дориа ограбить побережье Греции. Сорок четыре галеры отплыли на восток из Сицилии. Дориа действовал с невероятной эффективностью. 12 сентября, когда Сулейман возвращался домой, Дориа штурмовал стратегически важную османскую крепость Корон на юге Пелопоннеса и опустошил окружающее побережье.

Гарнизон обеспечил Корон императору. Сулейман был в ярости. Следующей весной, когда он отправил спешно собранный флот, чтобы отбить замок, Дориа удвоил унижение. Шестьдесят османских галер блокировали Корон; Дориа просто прорвал кордон и разгромил их.

Эти действия вызвали шок в восточной части Эгейского моря. Османы считали Грецию своими внутренними водами, но были неспособны их защитить. Если Дориа смог взять Корон, что помешало бы ему нанести удар по Стамбулу? Недостатки официального османского флота были очевидны; он представлял собой ужасающую уязвимость. Ради своей безопасности и чести Сулейман осознал, что Средиземное море больше не второстепенное, а главный театр военных действий, и теперь за него нужно сражаться.

Султан отреагировал незамедлительно. Он вызвал Хайреттина из Алжира, как единственного человека, обладавшего опытом достойного ответа. Летом 1533 года легендарный корсар ввёл четырнадцать галер в Золотой Рог, «под многочисленные салюты», и предстал перед султаном, «взяв с собой восемнадцать капитанов, своих спутников и богатые дары, где удостоился чести поцеловать королевскую руку и был оказан бесчисленный ряд милостей». При поддержке главного визиря, Ибрагима-паши, он был назначен адмиралом султана и получил задание построить новый флот, разгромить Корона и нанести ответный удар дерзкому королю Испании. Хайретдину не только был присвоен официальный титул капудан-и-дерья, великий адмирал средиземноморского флота, Сулейман также создал для него новую губернаторскую должность — Провинцию Архипелага.

сформированный на берегах Османского Средиземноморья. Это было показателем того, насколько серьёзно он теперь относился к борьбе за море.

Хайреттину было шестьдесят семь или шестьдесят восемь лет, и он находился на пике своего могущества, и его энергия, по-видимому, не ослабла с возрастом. Зимой 1533–1534 годов он приступил к восстановлению османского флота в арсенале на

Золотой Рог. Он сумел использовать все природные преимущества империи. Судостроение – жадный потребитель сырья; требуется огромное количество леса, смолы, сала, железа и парусины. Всё это можно было получить из собственных ресурсов империи, а рабочая сила для строительства, управления и гребли судов – вечная проблема христианских флотов – могла быть эффективно набрана централизованной администрацией, не имеющей себе равных по охвату и эффективности. Используя эти ресурсы, Хайретдин неустанно трудился над созданием императорского флота, достойного владыки Белого моря. Европейские шпионы и дипломаты внимательно следили за его успехами.

ничего сложного, так как арсенал не был окружен никакой ограждающей стеной.

«Барбаросса постоянно находился в арсенале, — сообщалось на Западе, — где он ел и пил, чтобы не терять времени».

23 мая 1534 года, когда Сулейман сел в седло для очередной кампании — против шаха Персии, — новый флот Барбароссы вышел из Золотого Рога под триумфальный залп пушек.

Фламандский дипломат Корнелиус де Схеппер, наблюдавший за этим, написал Дориа зловещий отчёт. Всего было семьдесят исправных галер, включая три корабля командира с кормовыми фонарями. Богато украшенным флагманом Хайреттина управляли сто шестьдесят рабов-христиан. «Всего у него было 1233 раба-христианина… остальные гребцы были сербами и болгарами, все они были закованы в цепи, потому что были христианами». Каждая галера была оснащена бронзовой пушкой, стреляющей каменными ядрами, и от ста до ста двадцати воинов, «многие из которых были в его походе без жалованья из-за его славы и ожидания добычи». Флот нёс значительную казну для выплаты жалованья людям: пятьдесят тысяч золотых дукатов, драгоценные камни на сорок тысяч дукатов, триста рулонов золотой ткани. Сулейману удалось собрать огромные ресурсы.

Оглядываясь назад, французский посол в городе в полной мере осознавал значимость этого момента. «Господство Турции началось с первой зимы Хайретдина на городских верфях», – писал он десять лет спустя. Флот, уверенно плывущий к Галлиполи, ознаменовал собой значительное усиление военно-морской мощи. Это было начало эпохи полномасштабной морской войны. Почти каждую весну в течение следующих сорока лет европейские шпионы передавали зловещие слухи о гигантских флотах, готовящихся опустошить уязвимые берега христианского мира.

Османский Стамбул, Золотой Рог и арсенал (на переднем плане, в центре)

Новый флот Хайретдина взял курс на месть. Летом он обрушился на побережье владений Карла в Южной Италии, словно приливная волна. Новый адмирал султана, очевидно, был хорошо информирован. Зная, что Адриатическое побережье укреплено сторожевыми башнями, он обогнул «каблук» Италии и опустошил западное побережье, устремившись к Неаполю, сжигая деревни, уничтожая корабли и порабощая целые поселения. Внезапность и ужас его массированных высадок, натиск бурлящих галерных эскадр, приближающихся к незащищенному берегу, вызывали такой же леденящий ужас, как и набеги на османские границы.

Отряды флота Дориа в Мессине могли лишь держаться гавани и наблюдать, как мимо проносится османский флот. Реджо, прямо напротив Сицилии, был оставлен при приближении Барбароссы. Он захватил шесть транспортных судов и сжёг город; он оставил замок Сан-Лучидо в огне и взял в плен восемьсот человек. В Читреро он сжёг восемнадцать галер. Проскользнув мимо Неаполя, он разграбил рыбацкую деревню Сперлунга, затем высадился и нанес удар в двенадцати милях от берега, пытаясь захватить прекрасную графиню Фонди, Джулию Гонзагу, в качестве подарка для гарема султана. Когда добыча ускользнула от него, корсары оставили Фонди объятым огнём, «перерезав множество мужчин и захватив всех женщин и детей». В шестидесяти милях от города люди начали покидать Рим.

Развернувшись, Барбаросса сжёг шесть императорских галер, строившихся в Неаполе. И прежде чем кто-либо успел перевести дух, флот исчез, ускользнув на юг, в синеву, пройдя мимо тлеющего Стромболи.

Тунис. Он взял с собой сотни, а возможно, и тысячи пленников, часть из которых отправил обратно к Сулейману в Стамбул.

Это было командное упражнение в терроре и мести, но это было только начало. У Хайретдина была своя личная цель на берегах Магриба. 16 августа его флотилия бросила якорь в Тунисе и высадила янычар. Непопулярный арабский правитель Мулей Хасан покинул город без единого выстрела. Взятие Туниса одним махом удвоило волнение Карла. Расположенный на шее Магриба, город контролирует ось всего Средиземноморья – узкий пролив шириной в сто миль, отделяющий Северную Африку от Сицилии, с Мальтой, расположенной посередине. До земель императора было всего двадцать часов плавания. Тунис служил плацдармом для масштабных набегов или даже вторжения в Южную Италию – естественным плацдармом для этого было бы отвоевать Мальту у рыцарей-иоаннитов. Это был традиционный путь в Южную Европу; арабы прошли этим путем на Сицилию в IX веке. «Внутренний голос» Хайретдина

Он уже предвидел этот шаг. Во время набега на Италию ему во сне был обещан остров.

К концу 1534 года все Западное Средиземноморье было охвачено ужасом из-за растущей угрозы со стороны нового флота Барбароссы.