Османское сопротивление в центре начало рушиться. Сыновья Али были взяты в плен на флагманском корабле Мехмет-бея; другие сдались или попытались бежать.

По словам Каэтани, палубы «Реала» и « Султаны» были превращены в руины: «На « Реале» было бесконечное количество трупов». На « Султане», которая качалась на волнах, а её команда была уничтожена до последнего человека, «на палубе каталось огромное количество больших тюрбанов, которых, казалось, было столько же, сколько и врагов, с головами внутри».

НО ДЛЯ ОСМАН сражение ещё не было проиграно. Пока оба флота были полностью вовлечены в центральное сражение, ещё оставалась возможность вырвать победу.

Джан-Андреа Дориа и Улуч Али играли в кошки-мышки на морском фланге, продолжая маневрировать для определения позиции спустя час после столкновения центровых.

Дориа был противоречивой и подозрительной фигурой в христианском флоте. Его нежелание участвовать в этом сражении, беспокойство за свои галеры и врождённая осторожность стали поводом для растущего беспокойства, пока дон Хуан наблюдал за разворачивающимся на юге сражением. Судя по центральной боевой группе, Дориа слишком далеко уходил в море, словно старался не вступать в бой. Дон Хуан отправил фрегат, чтобы призвать его обратно.

Скорее всего, Дориа с самого начала понимал всю серьёзность своего положения и яростно старался не попасть в засаду. У Улу Али было больше кораблей; возможность обойти христиан с фланга была весьма велика. Если бы османы смогли обойти его на внешнем фланге, они могли бы уничтожить противника с тыла. Улу Али продвигал свою эскадру всё дальше и дальше на юг, увлекая за собой Дориа и увеличивая расстояние между христианским центром и его правым флангом. Образовалась брешь шириной в тысячу ярдов. Некоторые венецианские корабли, опасаясь предательства Дориа, повернули назад, расчленив его линию. Улу Али, который «мог заставить свою галеру делать то же, что всадник с хорошо обученным конём», действовал осознанно. Пронзительный свисток, и часть его эскадры развернулась и устремилась к брешь, теперь обходя Дориа с внутренней стороны. Генуэзский адмирал был переигран. Прежде чем он успел отреагировать, османы уже двинулись на фланг христианского центра.

Это был блестящий манёвр и внезапный поворот судьбы. Улух организовал именно ту свалку, в которой так нуждались османы. Теперь, когда ветер дул в сторону, Улух и его корсары застали группу разрозненных кораблей в крайне невыгодном положении. Впереди него шли венецианские галеры из эскадрильи Дориа, изолированные и беспорядочные, затем небольшая группа сицилийских галер и три судна с привычным белым крестом на красном поле…

Самый ненавистный враг Улуха — мальтийские галеры рыцарей Святого

Иоанн. Эти отряды были безнадёжно уступали в численности и уже измотаны боем. Теперь их было три, четыре, пять к одному. Улуч

«устроили этим кораблям колоссальную резню». Семь алжирских кораблей обрушились на мальтийские галеры, обрушив на них град пуль и стрел. Тяжеловооружённые, но безнадёжно уступавшие в численности рыцари пали в бою.

Испанский рыцарь Джеронимо Рамирес, усеянный стрелами, словно Святой Себастьян, сдерживал нападающих, пока не упал замертво на палубу; командующий флотилией приор Пьетро Джустиниани, раненный пятью стрелами и взятый в плен живым, оказался последним человеком на судне, в котором больше не было жизни.

Сицилийские галеры подоспели на помощь, но были тут же охвачены шквалом огня; « Флоренция» была захвачена галерой и шестью корсарскими галиотами; все солдаты и рабы-христиане были убиты. На « Сан-Джованни» ряд закованных в цепи трупов лежал на веслах; все солдаты были мертвы, а капитан сражён двумя мушкетными выстрелами. На генуэзском флагмане «Давид Империале» и на пяти венецианских галерах не осталось выживших. Флагман «Савойи» позже был найден дрейфующим по воде, совершенно безмолвным, не осталось ни одного человека, способного рассказать об этом.

На этих потерпевших крушение христианских кораблях случались моменты необыкновенной бездумной храбрости. Молодой принц Пальмы в одиночку взял галеру на абордаж, сражался с командой, добрался до грот-мачты и выжил, чтобы рассказать об этом. На потерпевшем крушение « Сан-Джованни» испанский сержант Мартин Муньос, лежавший внизу в лихорадке, услышал топот врагов на палубе над головой и вскочил с постели, полный решимости умереть. С мечом в руке он бросился на нападавших, убил четверых и отбросил их назад, прежде чем рухнул на гребную скамью, усеянный стрелами и с одной ногой, крикнув своим товарищам: «Каждый из вас сделает то же самое». На « Дончелле» Федерико Венусте оторвало руку взрывом его собственной гранаты. Он потребовал, чтобы галерный раб отрубил её. Когда тот отказался, он сам провёл операцию, а затем отправился в каюту повара, приказал им привязать тушку цыплёнка к кровоточащему обрубку и вернулся в бой, крича на свою правую руку, чтобы тот отомстил за левую. Один из раненных стрелой в глаз вырвал его вместе с глазным яблоком, обвязал голову тканью и продолжил бой. Мужчины, сцепившиеся с нападавшими на палубе, стащили их за борт, чтобы они вместе утонули в кровавом море. « Христос над миром», окружённый и захваченный, взорвался, увлекая за собой окружающие галеры.

Несмотря на это сопротивление, Улуч Али прорывал линию христиан, собирая по пути трофеи. Он взял на буксир мальтийский флагман, усеянный

с трупами в качестве трофея для султана. Чуть раньше он мог бы переломить ход сражения, но с крахом османского центра его шансы были на исходе. Дориа перегруппировался, чтобы атаковать корабли Улуча с одного фланга; Колонна, Веньер и Дон Хуан развернули свои галеры, чтобы противостоять ему с другого. Хитрый корсар, конечно же, не собирался погибать в проигранном деле; он перерезал буксирный канат мальтийского флагмана, оставив раненого Джустиниани рассказывать историю, но благоразумно забрал его знамя в качестве трофея. Направившись на север с четырнадцатью галерами, он ускользнул.

Христианские корабли принялись за зачистку и грабеж. Поле битвы представляло собой опустошенную картину полной катастрофы. На протяжении восьми миль суда горели на воде; другие дрейфовали, словно корабли-призраки, с погибшими экипажами. Выжившие мусульмане мужественно сражались до последнего. Были моменты гротескной комедии. Некоторые корабли отказались сдаться; у них закончились снаряды, и они подобрали лимоны и апельсины и стали бросать их в нападавших. Христиане, писал Дьедо, «из презрения и насмешки в ответ бросали их обратно. Подобная форма конфликта, похоже, произошла во многих местах ближе к концу боя и была предметом немалого смеха». В других местах люди все еще барахтались и сражались в воде, цеплялись за рангоут или случайно тонули. Летописцы пытались передать масштабы бойни. «Величайшая ярость битвы продолжалась четыре часа и была настолько кровавой и ужасной, что море и огонь казались одним целым, множество турецких галер сгорели дотла, а поверхность моря, красная от крови, была покрыта мавританскими пальто, тюрбанами, колчанами, стрелами, луками, щитами, веслами, ящиками, футлярами и другими военными трофеями, и, прежде всего, множеством человеческих тел, как христиан, так и турок, некоторые мертвые, некоторые раненые, некоторые разорванные на части, а некоторые еще не смирились со своей участью, борясь в предсмертной агонии, их силы убывали вместе с кровью, струившейся из ран в таком количестве, что море было полностью окрашено ею, но, несмотря на все эти страдания, наши люди не испытывали жалости к врагу…

Хотя они молили о пощаде, вместо этого они получили выстрелы из аркебуз и удары пиками». Грабежи приобрели грандиозные масштабы. Мужчины спускали лодки на воду, чтобы вылавливать трупы и грабить их; «солдаты, матросы и каторжники с радостью грабили до наступления ночи. Добыча была велика благодаря изобилию золота, серебра и дорогих украшений на турецких галерах, особенно на галерах пашей». Аурелио Скетти взял в плен двух мавров, надеясь добиться своего освобождения с галер; но ему пришлось пережить разочарование.

Это была картина ошеломляющего опустошения, подобная библейской картине конца света. Масштабы бойни потрясли и ужаснули даже измученных победителей, увидев дело рук своих. Они стали свидетелями массовых убийств. За четыре часа погибло 40 000 человек, почти 100 кораблей было уничтожено, а 137 мусульманских кораблей были захвачены Священной лигой. Среди погибших 25 000 были османами; лишь 3 500 были взяты в плен живыми. Еще 12 000

Христианские рабы были освобождены. Решающее столкновение в Белом море дало народам раннего Нового времени возможность заглянуть в грядущий Армагеддон. Только в Лоосе в 1916 году этот уровень кровопролития был превзойден.

«То, что произошло, было настолько странным и приобрело столько разных аспектов»,

Джироламо Дьедо писал: «Это как если бы людей извлекли из их собственных тел и перенесли в другой мир».

День близился к своему скорбному закату; кровавая вода, густо вздымавшаяся от сваленных в кучу обломков битвы, покраснела в лучах заката. Горящие корабли пылали в темноте, дымясь и разрушаясь. Поднялся ветер. Христианские корабли едва могли отплывать, по словам Аурелио Скетти, «из-за бесчисленных трупов, плавающих в море». Выжившие уходили, и жалобные крики из воды всё ещё звенели у них в ушах. «Хотя многие христиане были живы, никто не хотел им помочь». Пока победители искали надёжные якорные стоянки на греческом берегу, шторм взбалтывал морскую гладь, разбрасывая обломки, словно океан стирал поле битвы огромной рукой.

Камбуз с кормы

Османский летописец Печеви написал свой некролог о битве: «Я сам видел это ужасное место, где произошла битва… Никогда ещё не было такой катастрофической войны ни на одной исламской земле, ни на всех морях мира с тех пор, как Ной создал корабли. Сто восемьдесят судов попали в руки врага вместе с пушками, ружьями, другими военными ресурсами и материалами, рабами на галерах и исламскими воинами. Все остальные потери были пропорциональны.

Даже на самых маленьких кораблях было сто двадцать человек. Таким образом, общие потери составили двадцать тысяч». И Печеви недосчитал.

Именно Сервантес, раненный в грудь двумя выстрелами из аркебузы и навсегда изуродованный левой рукой, выразил христианское настроение. «Величайшее событие, свидетелями которого стали прошлые, настоящие и грядущие века», — писал он.

ГЛАВА 22

Другие океаны

1572–1580

В одиннадцать часов утра 19 октября одинокая галера вошла в Венецианскую лагуну. Тревога прокатилась по тем, кто стоял на краю воды пьяцетты Сан-Марко. Судно, похоже, управлялось турками, но оно уверенно шло вперёд. Ближе к нему разросшаяся толпа различила османские знамена, развевающиеся на корме; затем носовые орудия дали залп победного салюта. Весть о Лепанто разнеслась по городу. Никто не рисковал больше, не играл на более высокие ставки и не испытывал таких сильных эмоций, как венецианцы. Они видели османские военные корабли в своей лагуне, наблюдали за разграблением своих колоний, потеряли Кипр и пережили ужасную участь Брагадина. Венеция взорвалась сдерживаемыми эмоциями. Звонили колокола, горели костры, шли церковные службы. Незнакомцы обнимались на улице. Лавочники вывешивали на дверях объявления: «ЗАКРЫТО».

ЗА СМЕРТЬ ТУРКА – и закрыли на неделю. Власти распахнули ворота долговой тюрьмы и разрешили не по сезону носить карнавальные маски. Люди танцевали на площадях при свете факелов под визг флейт. Изящные платформы, изображающие торжествующую Венецию, в сопровождении верениц заключенных в лязгающих цепях, проплывали по площади Сан-Марко. Даже карманники, как говорили, взяли отпуск. Все лавки на Риальто были украшены турецкими коврами, флагами и ятаганами, а с сиденья гондолы можно было полюбоваться мостом, где две головы в тюрбанах, словно живые, смотрели друг на друга, словно их только что отрубили от живых тел. Османские купцы забаррикадировались на своих складах и ждали, когда город успокоится. Два месяца спустя, в непривычном для себя порыве религиозного рвения, венецианцы вспомнили о мяснике, который занёс свой нож в Брагадин, и изгнали всех евреев со своих территорий.

Каждый из главных героев отреагировал на новость по-своему.

Согласно легенде, папа уже был осведомлён о результате божественным путём. В тот момент, когда Али-паша упал на палубу, папа, как говорят, открыл окно, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Затем он повернулся к своему спутнику и сказал: «Бог с тобой; сейчас не время для дел, но для благодарения Богу, ибо в этот момент наш флот побеждает». Никто не приложил больше усилий для такого исхода. Когда весть дошла до него более обычным путём, старик бросился на колени, возблагодарил Бога и заплакал, а затем выразил сожаление по поводу чрезмерной траты пороха на праздничные выстрелы. Для Пия это было оправданием его жизни. «Ныне, Господь»,

Он пробормотал: «Можешь забрать своего слугу, ибо очи мои видели твоё спасение». Филипп был в церкви, когда эта новость дошла до него в Мадриде. Его реакция была столь же флегматичной, как у Сулеймана после Джербы: «Он не выказал никакого волнения, не изменил выражения лица и не проявил никаких следов чувств; его выражение было таким же, как и прежде, и оставалось таким до окончания вечерни». Затем он благоразумно приказал отслужить молитву Te Deum.

Нести новости в Венецию

ЛЕПАНТО БЫЛ ЕВРОПЕЙСКИМ ТРАФАЛЬГАРОМ, знаменательным событием, охватившим весь христианский континент. Его праздновали вплоть до протестантского Лондона и лютеранской Швеции. Дон Жуан мгновенно стал героем эпохи, героем бесчисленных поэм, пьес и газетных листовок. Папство объявило 7 октября отныне праздником Богоматери Розария. Яков VI Шотландский был побужден сочинить тысячу сто строк латинских виршей. Турецкие войны стали подходящей темой для английских драматургов…

Отелло возвращается после сражения с «общим врагом-османом» на Кипре.

Италия, великие художники той эпохи, воплощенные на монументальных полотнах. Тициан изобразил Филиппа, держащего новорожденного сына на руках, словно крылатую Победу, в то время как связанный пленник стоит на коленях у его ног, его тюрбан катится по полу, а вдали взрываются турецкие галеры. Тинторетто изобразил Себастьяно Веньера, сурового и усатого, в черных доспехах, сжимающего свой посох перед похожей сценой.