блокаду, в результате чего прибыло несколько рыцарей. В Италии Орден собрал деньги на две тысячи наёмников, которые добрались до Мессины на Сицилии, но не двинулись дальше; без вооружённого эскорта они не осмелились отправиться в плавание. В далёкой Британии несколько английских рыцарей подготовили экспедицию. Она отплыла слишком поздно и затонула, потеряв весь экипаж в Бискайском заливе.

Атаки продолжались. Стены неоднократно подкапывались и подвергались штурму; пять попыток наступления на английский сектор были отбиты за десять дней; к началу октября большинство английских рыцарей были ранены или убиты.

10 октября события приняли более серьёзный оборот. Испанская стена была прорвана, и незваных гостей не удалось выбить; их сдерживала наспех возведённая внутренняя стена, но османы были там, чтобы остаться. «Это был злополучный день для нас», — писал один из рыцарей, — «начало нашего краха». На следующий день пришли новые плохие новости: стрелок заметил Тадини, изучающего оборону через амбразуру, и выстрелил ему в лицо. Пуля разбила ему глазницу и вышла сбоку черепа. Доблестный инженер, хотя и был тяжело ранен, оказался слишком живучим, чтобы умереть. Он выбыл из строя на шесть недель. Тем временем количество исправных пушек сокращалось с каждым днём, а запасы пороха были настолько низкими, что великий магистр приказал ни одной пушке не стрелять без разрешения.

Город пал жертвой охоты на шпионов. Среди смешанного населения, состоявшего из латинян, греков и евреев, поддерживаемого угрюмой бандой рабов-мусульман, каждый мог представить себе пятую колонну сторонников врага. В начале осады заговор турецких рабынь с целью поджечь дома был раскрыт, а зачинщики казнены. Несмотря на тщательную охрану, рабы-мужчины постоянно сбегали; ночью они перелезали через стену или уплывали в море из гавани. Сулейман узнал от дезертира, что нападение 24 сентября унесло жизни трёхсот человек и повлекло значительные потери среди ключевых командиров. В том же месяце еврейский врач, скрытный агент, внедренный в город отцом Сулеймана несколькими годами ранее, был пойман за стрельбой из арбалета через стену с прикрепленным к нему посланием. Взволнованное население начало воображать, что повсюду шпионы; слухи о предательстве и пророчества о гибели распространялись со скоростью лесного пожара. В конце октября был пойман второй еврей, готовивший арбалетное послание; он был слугой канцлера ордена Андреа Д’Амараля, угрюмого и непопулярного человека, которого обошли стороной при назначении на пост великого магистра. Рыцари теперь были готовы поверить чему угодно. Д’Амараля арестовали и подвергли пыткам. Он отказался признаться в пособничестве врагу, но был признан виновным и повешен.

Выпотрошили и четвертовали. Голову и расчленённые части тела насадили на пики у стен. Страх охватил лагерь.

Когда надежда на помощь ускользала, у рыцарей оставалась последняя надежда: погода. Кампании по всему Средиземноморскому бассейну были сезонным делом. К концу осени, как только начинались дожди, солдаты мечтали о возвращении в казармы, а мобилизованные – в свои деревни и фермы. Море становилось слишком неспокойным для низкосидящих военных галер – флот, злоупотребивший гостеприимством, ждала катастрофа. Никто не соблюдал этот календарь так же тщательно, как османы; традиционный сезон кампаний начинался каждый год в день персидского Нового года – 21 марта – и заканчивался к концу октября.

25 октября на Родосе начался дождь. Окопы заполнились водой, превратив землю в грязь. Поле боя напоминало Сомму. Ветер повернул на восток, принося холод прямо с анатолийских степей. Шахтёрам было трудно держать лопаты замёрзшими пальцами. Люди начали умирать от болезней. Стало всё труднее подталкивать их вперёд. Атакующие падали духом.

Любой османский полководец, предоставленный самому себе, теперь сократит свои потери. Опасаясь, что его флот разобьётся о скалы, а армия будет ропщущей и ослабленной болезнями, он повернёт домой, рискуя навлечь на себя гнев султана. В присутствии Сулеймана это было невозможно: султан пришёл побеждать. Неудача в столь раннем периоде правления серьёзно подорвёт его авторитет. На совете 31 октября флот был отправлен на надёжную якорную стоянку на анатолийском берегу; Сулейман командовал каменным

«дом удовольствий», который будет построен в качестве его зимнего жилья; осада будет продолжена.

Она тянулась весь ноябрь. Рыцарей стало слишком мало, чтобы охранять каждый участок стены, и у них больше не было достаточного количества рабов для ремонта укреплений или перемещения орудий. «У нас не было пороха»,

Английский рыцарь сэр Николас Робертс писал: «Ни [каких] боеприпасов, ни продовольствия, кроме… хлеба и воды. Мы были в отчаянии».

Никакой существенной помощи с моря не прибыло, и османы надежно закрепились в испанской бреши. К этому времени брешь стала достаточно широкой, чтобы сорок всадников могли войти плечом к плечу. Атаки продолжались, но суровая погода и проливной дождь подорвали боевой дух: «постоянные и нескончаемые ливни;

Капли дождя замерзли; выпало большое количество града». 30 ноября османы предприняли свою последнюю крупную атаку. Она провалилась, но отбросить их не удалось. Борьба зашла в тупик. Реалисты в городе

«Он не мог больше считать город пригодным для обороны, поскольку противник находился в сорока ярдах в одну сторону и в тридцати ярдах в другую сторону от города, так что отступать дальше было невозможно, равно как и выбивать противника». Сулейман же, напротив, наблюдал, как его армия день ото дня истощалась. Современные укрепления оказались удивительно эффективным средством, смягчив удар. Он знал, что выносливость его солдат не безгранична. Он должен был найти решение.

1 декабря у ворот неожиданно появился генуэзский ренегат, предложивший посредничество. Его прогнали, но он вернулся через два дня. Это стало началом скрытной попытки договориться о капитуляции, в которой султан не должен был участвовать. Стремиться к миру было ниже достоинства самого могущественного правителя на земле. Великому магистру были доставлены таинственные письма с повторением условий, отправку которых Сулейман отрицал, но постепенно вырисовался дипломатический ход. Рыцари долго обсуждали этот вопрос на закрытом совете. Л’Иль Адам предпочёл бы погибнуть в бою; перспектива сдачи острова была настолько удручена им, что он упал в обморок. Но Тадини знал, что в военном отношении их дело безнадёжно, и жители города, помня о судьбе мирного населения Белграда, возносили слёзные мольбы. Защитники были удивлены и поначалу с подозрением отнеслись к условиям: рыцари могли уйти с честью, забрав с собой всё своё имущество и оружие, за исключением артиллерии. Свобода и вероисповедание оставшихся горожан будут уважаться; не будет никакого принудительного обращения в ислам, и церкви не будут превращены в мечети. Дань не будет взиматься в течение пяти лет. Взамен рыцари должны были сдать все свои острова и крепости, включая форт Святого Петра Освободителя на материке. Щедрость условий предполагала, что Сулейману также необходимо было прекратить зимнюю войну: он был вынужден остановиться. Он даже предложил предоставить корабли для рыцарей.

отправление.

Переговоры с перерывами тянулись две недели. Л’Иль Адам пытался выиграть время, и его пришлось вернуть к переговорам новым наступлением. В конце концов, он смирился с неизбежным. Сулейман был твёрд: он получит крепость, даже если «вся Турция погибнет», но он убедил христиан в своей правоте.

Вера. Чтобы создать атмосферу доверия, Сулейман отвёл армию на милю от города и обменял заложников. Среди них был сэр Николас Робертс, первый англичанин, записавший встречу с султаном. Эта встреча оставила глубокое впечатление: «Великий турок очень мудр, рассудителен…

«И в словах, и в делах», — писал он. «Сначала нас привели, чтобы выразить ему почтение, и мы обнаружили… красный павильон… удивительно богатый и роскошный». Здесь он поклонился Сулейману, который «сидел в кресле, и ни одно [другое] существо не сидело в павильоне, а кресло это было из чистого золота». Даже во временном лагере Сулейман внушал благоговение.

Стареющий Л'Иль Адам

Договор был наконец подписан 20 декабря. Четыре дня спустя Л’Иль Адам отправился к Сулейману, чтобы заявить о своей покорности, в простом чёрном траурном одеянии. Встреча была почти джентльменской. Сулейман, по-видимому, был тронут бородатой меланхоличной фигурой, которая наклонилась, чтобы поцеловать его руку, и доблестной обороной рыцарей. Через переводчика он утешил заметно стареющего Л’Иль Адама сочувственными словами о превратностях жизни — о том, что «терять города и королевства из-за непостоянства человеческой судьбы — обычное дело». Обращаясь к своему визирю, он пробормотал: «Мне грустно, что я вынужден выгнать этого храброго старика из дома». Два дня спустя, совершив ещё один примечательный жест, он посетил захваченный им город, почти без охраны и полагаясь на честь рыцарей. Уходя, он приподнял тюрбан, салютуя своему противнику.

Не всё прошло гладко. В Рождество отряд янычар вошёл в город, якобы для его охраны, и устроил грабеж и осквернение церквей. Далеко, в Риме, неминуемая потеря христианского бастиона была отмечена зловещим совпадением.

Во время рождественской службы в соборе Святого Петра от карниза высоко в арке оторвался камень и разбился у ног папы. Верующие увидели в этом ясное знамение: краеугольный камень христианской обороны рухнул; путь неверным в Средиземное море был открыт. А для мусульман это был триумфальный въезд в город под возгласы «Аллах!»

Поднялся штандарт янычар — один из победоносных флагов ислама, зазвучали императорские барабаны и музыка. «Так город, подвергшийся заблуждению, был присоединён к землям ислама».

Когда в первый день нового 1523 года наступили зимние сумерки, оставшиеся в живых рыцари — те, кто мог идти, и те, кого пришлось нести на руках, всего сто восемьдесят человек — поднялись на борт своей большой каракки « Святая Мария» и своих галер « Святой Иаков», « Святая Екатерина» и « Святой Бонавентура».

С собой они взяли документы своего Ордена и святейшие реликвии: правую руку Иоанна Крестителя в драгоценном ларце и почитаемую икону Богородицы. Тадини, которого Сулейман стремился сохранить для своей армии, уже был похищен.

Когда корабли отчалили от уютной гавани, рыцари могли оглянуться на заснеженные горы Малой Азии и на четыреста лет истории крестоносцев, решительно завершившейся падением Родоса и сдачей Бодрума. Родос оставался для рыцарей своего рода раем в последующие десятилетия; ностальгические мечты о его возвращении умирали с трудом. Впереди лежало неопределённое будущее и ночь, бегущая к ним через Критское море. Среди наблюдавших с перил был молодой французский аристократ Жан Паризо де Ла Валетт. Ему было двадцать шесть лет – столько же, сколько и султану. Среди тех, кто стоял на берегу, был молодой турецкий солдат по имени Мустафа, отличившийся в этой кампании.

СУЛЕЙМАН ВЕРНУЛСЯ В СТАМБУЛЬ С ТРИУМФОМ. Всего за полтора года немногословный молодой правитель сделал решительное заявление о своих имперских намерениях.

Белград открыл Венгрию и Центральную Европу; Родос лишил Восточное Средиземноморье последнего оплота воинствующего христианства. Османские корабли, «проворные, как змеи», были готовы бороздить центральные моря. Это были

первые выстрелы в огромном состязании, которое протянется от ворот Вены до ворот Гибралтара.

Правление, возникшее в результате этих завоеваний, было суждено стать самым долгим и славным в истории Османской империи. Человек, которого турки называли Законодателем, а христиане Великолепным, вел войны эпического масштаба и вознес свою империю на вершину могущества. Никто не сравнится с десятым султаном в величии, справедливости и амбициях. Однако золотой век Сулеймана был омрачен беспокойными рыцарями-иоаннитами: сорок лет спустя они вернулись, чтобы преследовать его, в лице Ла Валетта. Юношеский акт щедрости султана на Родосе оказался дорогостоящей ошибкой. И если после 1522 года Сулейман утверждал, что продвигается под законными знаменами небес, он был не один. На дальнем западном краю карты Птолемея находился христианский противовес.

ГЛАВА 2

Мольба

1517–1530

Пять лет назад. В полутора тысячах миль к западу. Другое море.

В НОЯБРЕ 1517 ГОДА флот из сорока парусных судов нырял и нырял в Бискайском заливе в непогоду. Это были фламандские корабли из Флиссингена (Нидерланды), направлявшиеся к северному побережью Испании.

Эти крепкие каракки были построены, чтобы противостоять длинным атлантическим волнам. Каждая несла ярды парусов; их главные паруса раздувались от яростного зимнего ветра. Кулаки шквалистого дождя хлестали по серой воде, скрывая суда, а затем снова открывая их в тусклом свете. Сквозь изморось медленно проступала береговая линия.

Даже издалека один корабль выделялся среди остальных. « Реал» вез молодого Карла, герцога Бургундского, чтобы тот мог претендовать на корону короля Испании. Его паруса были искусно украшены символами религиозной и императорской власти.

На главном парусе была изображена картина распятия между фигурами Девы Марии и Святого Иоанна Богослова, а всё это было обрамлено двумя Геркулесовыми столпами, которые изображены на королевском гербе, вместе с девизом короля «Далее», написанным на свитке, обвитом вокруг этих столпов. На марселе было изображено Святая Троица, а на бизани — Святой Николай. На фоке была изображена Дева Мария с Младенцем, ступающая по луне и окруженная лучами солнца, с короной с семью звёздами над головой; а над всем этим была изображена фигура Святого Иакова, господина и покровителя Кастилии, убивающего неверных в бою.

КАРЛУ БЫЛО СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ. Благодаря сложностям династической преемственности он стал наследником крупнейшего домена в Европе со времен Карла Великого. Его владения были зеркальным отражением Османской империи, и он претендовал на целый ряд титулов, сравнимых с титулами Сулеймана. Писцам потребовалось две длинные страницы, чтобы записать их: король Арагона, Кастилии и Наварры, Неаполя и Сицилии; правитель Бургундских территорий; герцог Милана; глава дома Габсбургов, Франш-Конта, Люксембурга и Шароле; и так далее. Его владения, разбросанные по Европе, словно чёрные клетки на шахматной доске, простирались от Венгрии на востоке до Атлантики на западе, от Амстердама до берегов Северной Африки и далее — до новообретённой Америки.