Согласно османским источникам, всё началось с напряжённого обмена обещаниями о гарантиях сохранности кораблей, возвращавшихся с венецианского Крита. Мустафа хотел взять заложника среди знатных людей. Брагадин гневно проклинал его: «Ни знатного человека, ни даже собаки!» Разозлившись, Мустафа спросил, где находятся пленники, участвовавшие в хадже. По словам Али-эфенди, Брагадин признался, что их пытали и убили после подписания мирного договора: «Эти мусульманские пленники не находились под моим личным контролем. Венецианцы и местные беи убили их в день капитуляции, а я убил тех, кто был со мной».

«Тогда», сказал паша, «вы нарушили договор».

Были и другие события, подливавшие масла в огонь Мустафы: уничтожение большого количества хлопка и боеприпасов — добыча вполне могла быть подтекстом недовольства паши, — а в словах и поведении Брагадина было что-то надменное, что невыносимо раздражало завоевателя.

Венецианцы рассказывали эту историю по-разному. По одной версии, Кверини в январе забрал с собой большую часть пленных мусульман; по другой –

утверждалось, что осталось всего шестеро, и они сбежали; в третьем – что Брагадин ничего не знал о судьбе этих людей. «Разве я не знаю, – последовал гневный ответ, – что ты их всех перебил?» И тут, разогнавшись, Мустафа выплеснул все свои обиды. «Скажи мне, гончая, зачем ты удерживал крепость, когда у тебя не было для этого средств?

Почему ты не сдался месяц назад и не заставил меня потерять 80 000 лучших воинов моей армии?» Он хотел получить заложника в обмен на благополучное возвращение своих кораблей с Крита. Брагадин ответил, что это не входит в условия. «Связать их всех!» — крикнул паша.

В мгновение ока их вывели наружу и приготовили к казни. Палачи шагнули вперёд, и Брагадину пришлось два или три раза вытянуть шею. Затем Лала Мустафа передумал; он решил приберечь его на потом и приказал отрезать ему уши и нос – наказание для обычных преступников. Бальоне возмутился, заявив, что паша предал его клятву; его казнили перед шатром вместе с другими командирами. По венецианскому свидетельству, Мустафа затем показал голову Бальоне армии: «Вот голова великого воина Фамагусты, того, кто уничтожил половину моей армии и доставил мне столько хлопот». Триста пятьдесят голов были сложены перед богато украшенным шатром.

Кончина Брагадина была мучительной и ужасной. Ему поддерживали жизнь до пятницы, 17 августа. Раны на голове гноились; он обезумел от боли. После молитв его провели по городу под звуки барабанов и труб, в сопровождении верного слуги Андреа, который принял ислам, чтобы служить ему до конца. Из-за слов, сказанных им ранее паше, его заставили носить мешки с землёй вдоль городских стен и целовать землю каждый раз, когда он проходил мимо паши. Его издевались, чтобы он принял ислам. Венецианские агиографы запечатлели ответ святого: «Я христианин и потому хочу жить и умереть. Надеюсь, моя душа будет спасена. Тело моё принадлежит вам. Мучите его, как вам угодно». Возможно, они усилили ужас для восприимчивой публики, но суровые факты не вызывают сомнений. Это были ритуальные акты унижения. Ни живого, ни мертвого, его привязали к стулу и подняли на вершину мачты галеры, сбросили в море и показали флоту с насмешками и издевательствами: «Посмотрите, видите ли вы свой флот; посмотрите, великий христианин, видите ли вы помощь, идущую в Фамагусту».

Затем его вывели на площадь возле церкви Святого Николая, ныне превращённой в мечеть, и раздели догола. Мясник, которому было приказано совершить последний акт казни – и в Венеции этого не простили бы – был евреем.

Брагадина привязали к древней колонне из Саламина, сохранившейся до наших дней, и заживо содрали с него кожу. Он умер ещё до того, как мясник добрался до его пояса.

Шкуру набили соломой. Облачённую в багряные одежды командира и затенённую красным зонтиком, её посадили на корову и провезли по улицам. Позже это отвратительное чучело выставляли напоказ вдоль побережья Леванта, а затем отправили Селиму в Стамбул.

Этот показной акт жестокости не был всеобще одобрен в османских владениях. Говорили, что Соколлу был потрясён. Возможно, он понимал, как и в случае с резней в Сент-Эльмо, что подобные действия лишь укрепляют решимость; или же он усмотрел в этом более глубокий мотив. Ножом мясника Лала Мустафа прервал попытку своего соперника добиться мирной капитуляции; дипломатия Соколлу сосредоточилась на необходимости удержать республику от союза с Испанией. Всё это, вероятно, теперь лежало в руинах. Брагадин подарил венецианцам мученика и дело. Он погиб не напрасно: время, проведённое в Фамагусте, и понесённые потери серьёзно затруднили войну Османской империи с Венецией. Его чучело из кожи, теперь висевшее на рее турецкой галеры, всё ещё играло свою роль.

ГЛАВА 19

Змеи в чарах

22 августа – 7 октября 1571 г.

СУДЬБА ФАМАГУСТЫ все еще была скрыта от христианского флота, когда 22 августа Дон Хуан достиг Мессины на Сицилии. Его снова порадовали необычайной пышностью церемоний. Дон Хуан сошел на берег под триумфальной аркой, украшенной геральдическими знаками, и ему вручили боевого коня с серебряной сбруей — дар города — под грохот пушек и под здания, украшенные знаменами, надписями и изображениями торжествующего Христа. Ночью город был ярко освещен. Казалось, что все силы христианского Средиземноморья собрались в одном месте. Двести кораблей покачивались на якоре в гавани; тысячи испанских и итальянских воинов толпились на узких улочках; тысячи закованных в цепи галерных рабов отдыхали на гребных скамьях. Личным триумфом Пия было собрать величайших полководцев той эпохи для сражения во имя Христа: там были Ромегас и рыцари-иоанниты, Джанандреа Дориа, Колонна с папскими галерами, опытный испанский адмирал Базан, одноглазый Асканио, пришедший на помощь Мальте, вспыльчивый венецианец Себастьяно Вениер, Марко Кверини, чей дерзкий набег на Кипр причинил османам столько неприятностей в начале года, отряды с Крита и Адриатики. Это было олимпийское собрание, испытание решимости христианского мира. «Слава Богу, что мы все здесь, — писал Колонна, — и будет видно, чего стоит каждый из нас».

В глубине души эта великолепная общехристианская операция представляла собой драчливый, сварливый, сварливый сборище конфликтующих личностей и целей. Между итальянскими и испанскими солдатами по всему побережью шли стычки: бои на улицах Неаполя, снова бои в Мессине; солдаты убивали друг друга. Офицерам пришлось повесить нескольких козлов отпущения, чтобы восстановить порядок. Командиры смотрели друг на друга с завистью и подозрением. Венецианцы ненавидели Дориа, которого они…

их презрительно описывали как похожих на корсара; их вспыльчивый командир, Веньер, кипел от нетерпения из-за бесконечных задержек. Он подозревал, что испанцы не слишком рьяно относятся к битве, и вряд ли желал подчиняться приказам дона Хуана. Все считали венецианцев ненадежными. Они привели большое количество кораблей, но катастрофически не хватало людей. Рыцари Святого Иоанна были фактически заклятыми врагами Венеции, и это чувство усилилось после недавней казни городом одного из них за подделку республиканских монет. Тем временем многие из мужчин кипели от недовольства отсутствием жалованья. Короче говоря, экспедиция 1571 года была раздираема всеми разногласиями, которые всплыли в Превезе во время освобождения Мальты и злополучной попытки освободить Кипр годом ранее. В лагере османов был справедливый расчет, что христианское предприятие потерпит неудачу, как это часто случалось в прошлом. И все же, если османы ошибались, ставки могли быть высоки; и такая возможность, безусловно, вызвала беспокойство в Стамбуле.

За всеми трубными гласами и празднованиями к концу августа решающим вопросом было просто: рисковать ли битвой или нет. Сезон кончался, враг свирепствовал. Мнения резко разделились. Были люди, которым нужно было что-то доказать, такие как Колонна, переживавший неудачную экспедицию годом ранее; Веньер и венецианцы, отчаянно жаждавшие битвы; и агрессивный испанский адмирал Басан. Затем был сам принц, несущий бремя папских ожиданий. Среди всех полученных им даров и празднований один перевешивал все остальные. Пий отправил епископа Пенны в Мессину в качестве своего специального посланника с обещанием, что победа будет вознаграждена независимой короной. С другой стороны, было большинство испанского мнения: Дориа с мандатом не рисковать испанским флотом; Рекесенс с приказом сковать дона Хуана; и осторожный дух Филиппа, оплатившего большую часть экспедиции, витал в тени.

Дон Хуан был осыпан советами со всех сторон, некоторые из которых были чрезвычайно полезными. Герцог Альба написал ему из далёкой Фландрии, призывая его хорошо управлять солдатами: «Ваше Превосходительство всегда должно стараться выглядеть бодрым перед всеми солдатами, ибо общеизвестно, что они придают этому большое значение и тому, что Ваше Превосходительство щедро благодарит один национальный контингент, а другой – другой. И крайне желательно, чтобы они понимали, что Ваше Превосходительство очень заботится об их жалованье и выплачивает его им по возможности, а когда нет, то…

Вы приказываете позаботиться о том, чтобы им в море выдавали положенные пайки и чтобы их провизия была хорошего качества, и чтобы они понимали, что когда это сделано, то это по вашему приказу и усердию, а когда нет, вы сожалеете об этом и приказываете наказать». Дон Хуан следовал этому буквально и развивался по мере продвижения. 3 августа он подавил мятеж из-за нехватки жалованья в Ла Специи, лично пообещав матросам выплатить жалованье. Тем временем испанцы изо всех сил старались обуздать пыл своего молодого командира. Даже дон Гарсия де Толедо, уволенный со службы Филиппа после Мальты, мог дать совет.

Старик находился в двухстах милях отсюда, лечась от подагры на горячих источниках близ Пизы. Он был кладезем знаний о средиземноморских войнах. Он присутствовал на триумфе Карла в Тунисе в 1535 году, видел уничтожение его флота в Алжире восемь лет спустя и освобождал Мальту. Больше всего он помнил уроки Превезы в 1538 году, где за тридцать лет Барбаросса одержал верх над Андреа Дориа, – самое близкое к крупному морскому сражению. Он придумал для молодого человека осторожные слова, которые изложил в серии писем. Он понимал риски, проблемы морских союзов и физическое и психологическое превосходство, которое теперь имели османы на море: «Если бы я был командующим, я бы не хотел [сражаться] с флотом вашего величества, не имеющим восьми или девяти тысяч опытных солдат из Фландрии, потому что в случае поражения – не дай Бог – оно принесет гораздо больше вреда, чем пользы от любой победы. Имейте также в виду, что наш флот принадлежит разным владельцам, и иногда то, что устраивает одних, не устраивает других, тогда как у флота нашего противника всего один владелец, и он единомыслен, лоялен и предан, и те, кто сражался при Превезе, знают цену этому. Турки получили психологическое преимущество над венецианцами, и я полагаю, что даже против нас они не сильно его потеряли».

За испанской позицией скрывались пятьдесят лет морских поражений. Превеза и Джерба были главной темой их размышлений; будьте осторожны, повторял он, будьте осторожны. «Ради всего святого», — снова написал дон Гарсия Рекесенсу,

«хорошо подумайте, насколько это важное дело и какой ущерб может быть причинён ошибкой», – прежде чем подчеркнуть запутанную секретность испанской позиции. «Но поскольку по разным веским причинам будет лучше, если венецианцы не узнают, насколько и почему в интересах Его Величества не допустить сражения, прошу вас, прочитав это письмо,

Дону Хуану, чтобы уничтожить его». Была поставлена определенная цель — обеспечить провал экспедиции, сохранив при этом лицо католического короля.

Но личные предпочтения дона Хуана уже были ясны из тех вопросов, которыми он сейчас задавал дону Гарсии. Если ему суждено сражаться, как организовать свой флот? Как использовать артиллерию? Когда отдать приказ открыть огонь? Советы дона Гарсии, некоторые из которых не дошли до него вовремя, были весьма конкретными и почерпнуты из накопленного за полвека опыта морской войны. Полноценные фронтальные морские сражения случались крайне редко – и ни одно из них не было такого масштаба, какой сейчас планировался, – но те, что состоялись, были весьма поучительны. Он посоветовал дону Хуану извлечь уроки из прошлого: «Вам следует предупредить, чтобы вы не объединяли весь флот в одну эскадру, потому что такое большое количество кораблей непременно приведёт к путанице, и одни корабли будут мешать другим, как это случилось в Превезе.

Вам следует разделить корабли на три эскадры и разместить на внешнем конце крыльев те галеры, в которых вы больше всего уверены, отдав кончики крыльев исключительным капитанам, и позаботиться о том, чтобы между эскадрами оставалось достаточно моря, чтобы они могли поворачивать и маневрировать, не мешая друг другу, — именно такое расположение использовал Барбаросса в Превезе».

Эти слова оказали огромное влияние. Что касается того, когда стрелять, его советы были ужасно конкретными, живо напоминая о реалиях морских сражений.

Второго шанса не было; выстрелы должны были быть точны: «В действительности невозможно выстрелить дважды, не вызвав максимального замешательства. По моему мнению, лучше всего следовать указаниям кавалерии и стрелять из аркебуз так близко к противнику, чтобы его кровь брызнула на вас… Я всегда слышал, как капитаны, знающие своё дело, говорили, что звук ломающихся шпор и грохот артиллерии должны быть одновременными или очень близкими друг к другу». Он выступал за стрельбу в упор.

В начале сентября, когда корабли продолжали собираться, дон Хуан решил провести последнее совещание для согласования плана действий. Мудрость подсказывала, что должны присутствовать все старшие офицеры; учитывая болезненные чувства различных фракций, дон Хуан был полон решимости действовать открыто. 10 сентября

Семьдесят старших офицеров собрались на борту « Реала» на судьбоносное совещание. Дон Хуан предложил два варианта: искать противника или, следуя совету дона Гарсии, не искать сражения, «а лучше позволить противнику прийти к нам, используя любую возможность, чтобы вынудить его к этому». Мнения, как и ожидалось, разделились: папский флот и венецианцы выступили за немедленное наступление.