Он был отстранён от должности, поскольку настаивал на том, что ни одно столкновение с противником не должно предприниматься без единодушного согласия этих трёх человек. Он полагал, что может рассчитывать на то, что Дориа наложит вето.

Дон Жуан

Эти ограничения раздражали молодого принца. Его жажда славы подогревалась обстоятельствами рождения. Незаконнорожденность делала его положение при королевском дворе ненормальным, и Филипп всячески старался небрежно относиться к этому чрезмерно популярному молодому человеку. Он отказал Дону Хуану в титуле «Высочество»; его можно было называть лишь «Превосходительство». В эпоху щепетильного протокола эти тонкости имели значение. Он мог стать преемником Филиппа по умолчанию, но король не собирался подтверждать его королевский статус. Хуже того, Филипп подорвал позиции Дон Хуана как командующего, передав приказ испросить согласия его советников его собственным подчинённым. Тон глубокой обиды пронизывает подробные письменные ответы Дон Хуана своему сводному брату: «С должным смирением и уважением, я осмелюсь сказать, что для меня было бы бесконечной милостью и благом, если бы Ваше Величество соизволили общаться со мной непосредственно, собственными устами… [вместо того, чтобы] низвести меня до уровня многих других Ваших слуг, чего, по моему мнению, я, безусловно, не заслуживаю». Дон Хуан жаждал славы, признания и, в конечном счёте, собственной короны. Находясь в тени седобородых, которым было поручено помешать ему хоть в чём-нибудь добиться, он был человеком, которому нужно было что-то доказать. Готовясь к отъезду из Мадрида в начале июня, папский делегат в Испании с одобрением понял, что Дон Хуан жаждет сбросить эти оковы. «Он – принц, столь жаждущий славы, что, если представится возможность, он не будет…

сдерживаемый советом, который должен дать ему советы, и он будет заботиться не столько о спасении галер, сколько о приобретении славы и почестей».

В ТЫСЯЧЕСТЬЮ ДВУМЯ СОТНЯМИ МИЛЯХ ОТ НЕГО человек, который должен был противостоять ему на посту адмирала османского флота, готовился к набегу на Крит. На первый взгляд, мюэдзин-заде Али-паша – Али, «сын муэдзина», – казался существом из иного мира. Дон Хуан родился наполовину в королевской семье Европы, а Али был сыном бедняка; его отец призывал людей на молитвы в старой столице Османской империи, Эдирне, в ста сорока милях к западу от Стамбула.

Благодаря меритократической системе османского продвижения по службе Али поднялся до положения четвертого визиря, а теперь и до высокого положения капудана. паша — адмирал флота султана — пост, который когда-то занимал великий Хайреттин Барбаросса. Али был человеком, о котором люди отзывались хорошо: «храбрый и щедрый, природного благородства, любитель знаний и искусств; он хорошо говорил, он был религиозным и чистым человеком». И все же, как и Дон Хуан, он был и чем-то вроде аутсайдера. Для правящей элиты султана стало обычаем набираться из рядов обращенных христиан, обычно взятых в плен еще детьми — людей, которые всем были обязаны султану и воспитывались при его дворе. Соколлу был боснийцем; Пийале был взят ребенком с полей сражений в Венгрии. Али был необычен тем, что был этническим турком; «приехав из провинции и выросши в ней, он считался аутсайдером в глазах важных людей дворца султана, и это считалось недостатком». Он не был частью правящей элиты. Как и Дон Хуан, он был человеком, которому нужно было что-то доказывать; Он жаждал успеха в глазах своего государя. Он также был храбр до безрассудства и руководствовался соответствующим кодексом чести: отступить было бы трусостью.

Важно отметить, что ни один из них не обладал большим опытом морских сражений. Неслучайно борьба за Средиземное море ознаменовалась исключительным отсутствием крупных морских сражений; даже Превеза была лишь скользящим ударом. Люди, так искусно маневрировавшие своими хрупкими галерными флотами – Хайреттин Барбаросса, Тургут, Улуч Али, Андреа Дориа и его внучатый племянник Джан-Андреа, Пийале и Дон Гарсия – были крайне осторожны. И не без оснований. Они понимали состояние моря и его переменчивость: внезапная остановка или усиление ветра, неразумный манёвр вблизи берега, незначительная потеря тактических

Преимущество, могло посеять хаос. Долгий опыт научил, что разница между победой и катастрофическим поражением была очень тонкой; эти люди взвешивали риски соответствующим образом. У двух адмиралов, собиравших крупнейшие в истории галерные флоты, не было подобного опыта — они жаждали найти противника и сразиться с ним напрямую. У Али был чёткий приказ на этот счёт. Это было взрывоопасное стечение обстоятельств.

Многие опытные наблюдатели с христианской стороны сомневались, что весь этот кропотливый сбор кораблей, людей и материалов может дать хоть какой-то результат, особенно под руководством испанцев. Путь дона Хуана к Италии был мучительным. Он покинул Мадрид 6 июня. Двенадцать дней ему потребовалось, чтобы добраться до Барселоны, а затем месяц он ждал, пока всё будет готово. «Первородный грех нашего двора — никогда ничего не делать быстро и вовремя», — писал Луис де Рекесенс брату из Барселоны, наблюдая и вздыхая. Наконец, 20 июля дон Хуан ступил на борт своей роскошно украшенной галеры « Реаль» и отплыл под ликующую толпу и выстрелы. Каждый шаг пути замедляли восторженные приёмы, огромные толпы, иллюминации, фейерверки, празднества, посещения монастырей и церковные службы. Каждый хотел увидеть харизматичного молодого принца, задержать его и воздать ему почести. Это был не столько поход на битву, сколько королевское шествие, отмеченное бурными проявлениями религиозного и крестоносного рвения, как будто порты по пути — Ницца, Генуя, Чивитавеккья, Неаполь и Мессина — были станциями крестного пути.

В Генуе семья Дориа развлекала Дон Жуана так же, как развлекала его отца, Карла V, устраивая маскарады. «Все были удивлены и восхищены одухотворенностью и грацией танца Дон Жуана», – сообщалось в нем, словно в придворном циркуляре. Неаполь, не желая отставать, устроил молодому человеку блестящий прием. Весть о его успехе разнеслась по всей Южной Европе, и каждая высадка на берег усиливала чувство ожидания и рвение крестоносцев. Захватывающее коммюнике в Рим запечатлело впечатляющее прибытие полководца Христа туда 9 августа: «Сегодня в 23 часа Дон Жуан Австрийский прибыл туда, к огромной радости народа. Кардинал Гранвель встретил его у пристани и подал ему свою правую руку. Упомянутый сеньор светлокож, со светлыми волосами, редкой бородой, красив и среднего роста. Он восседал на прекрасном сером коне.

в красивом боевом облачении, и у него было немало пажей и лакеев, одетых в жёлтый бархат с тёмно-синей бахромой». На следующий день он проехал сквозь ликующую толпу из порта во дворец в кардинальской карете в эффектном наряде золотого и малинового цветов, сопровождаемый длинной процессией знати. В каждой гавани корабли принимали на абордаж отряды испанских и итальянских солдат, все из которых были людьми короля Филиппа.

Дон Жуан получает знамя Лиги

Папа отправил кардинала Гранвеля в Неаполь, чтобы с пышностью посвятить молодого командора. Выбор Гранвеля был несколько ироничным: будучи одним из представителей Филиппа на переговорах о создании лиги, никто не проявлял большей враждебности к происходящему своими бесконечными уклончивыми решениями и проволочками. В какой-то момент разгневанный Пий силой выгнал его из комнаты. 14 августа, на торжественной службе в церкви Святой Клары, Гранвель вручил дону Хуану знаки отличия главы Священной лиги. Преклонив колени перед главным алтарем, дон Хуан получил свой генеральский жезл и огромное синее знамя высотой двадцать футов.

— цвет небес — дар папы, на котором изображено искусно выполненное изображение распятого Христа и соединенные руки участников союза.

«Возьми, счастливый принц, — произнёс Гранвель звучным голосом, — возьми эти символы истинной веры, и да даруют они тебе славную победу над нашим нечестивым врагом, и да будет твоей рукой низвержена его гордыня». Знамя было высоко пронесено по улицам Неаполя испанскими солдатами и торжественно вывешено на грот-мачте «Реала» .

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА РАНЬШЕ в Стамбуле прошла церемония бракосочетания.

Селим даровал Али-паше похожее знамя с ласточкиным хвостом, но ещё большего размера. Это знамя было ярко-зелёным – цвета рая – и было украшено искусной вышивкой из девяноста девяти имён и атрибутов Бога, повторённых 28 900 раз. Теперь оно ослепительно сияло в лучах осеннего солнца на мачте «Султанши » в Адриатике. Оба знамени символизировали общность устремлений и уверенность в дарованной Богом победе.

Освященное христианское знамя было вручено в ознаменование первой цели лиги — освобождения Фамагусты, — но к тому времени война уже приблизилась.

В июле и начале августа флот Али-паши опустошал венецианскую морскую империю. Двигаясь на запад вдоль Крита и побережья Греции, османы стали владыками Адриатики. Вдоль побережья современной Албании они захватили ряд укреплённых пунктов – Дульчиньо, Антивари и Будву, – в то время как армия двигалась по суше, скоординированно охватывая их. Веньер был вынужден покинуть свою базу на Корфу, чтобы избежать окружения, и перевёл венецианский флот на запад, в Мессину, чтобы ожидать испанский флот. Венеция осталась полностью без защиты; новости ухудшались с каждым днём. В конце июля опытные корсары Улуч Али и Кара-Ходжа – «Чёрный священник», итальянский монах, лишившийся сана, –

Их набеги доходили до самых стен города. Их корабли появились в пределах видимости самого города; османская эскадра под командованием Кара-Ходжи ненадолго блокировала бассейн Сан-Марко. В панике были приняты меры по обороне; на островах вокруг города были установлены укрепления и пушки. Османский полумесяц был совсем близко.

ВДАЛИ, В ФАМАГУСТЕ, осада вступала в завершающую фазу. Предложение Лалы Мустафы о сдаче на переговорах встретило яростное сопротивление. Брагадин был в глубокой скорби: «Вы должны знать, что согласно данному мне поручению, мне запрещено под страхом смерти сдавать город. Простите меня, — кричал он, — я не могу этого сделать». Потребовались усилия Бальоне и ещё два ожесточённых штурма, чтобы переубедить его. К 31 июля город был на коленях. Последний кот был съеден; в живых осталось всего девятьсот итальянцев, из которых четыреста были ранены. Выжившие были измотаны, контужены и голодны.

Многие из прекрасных зданий города лежали в руинах. Фамагустинцы заплатили самую высокую цену за свою преданность. На горизонте не было ни одного корабля.

Бальоне заверил Брагадина, что «выполнив свой долг по защите

[города], мы ни в чем не потерпели неудачу... Я говорю вам слово джентльмена, что город пал. При следующем штурме мы не сможем встретить их не только из-за наших немногочисленных войск, теперь столь истощенных, но и из-за порохового запаса, который сократился до пяти с половиной бочек». Фамагуста подвергалась обстрелам в течение шестидесяти восьми дней, приняла на себя 150 000 выстрелов из пушек и израсходовала в ходе войн и болезней, возможно, шестьдесят тысяч османских солдат. Брагадин сдался. 1 августа в сети взаимосвязанных туннелей под стенами венецианские шахтеры передали своим коллегам письмо для паши. На крепостных валах был поднят белый флаг.

Щедрые условия стали мерой потерь, понесенных армией Лалы Мустафы.

Всем итальянцам будет разрешено покинуть остров с развевающимися флагами; им будет предоставлен безопасный проход на османских кораблях на Крит; греческое население может уехать, если пожелает, или остаться и наслаждаться личной свободой и имуществом. Итальянцы хотели забрать все свои пушки, но Мустафа отказался разрешить больше пяти. Здесь в источниках есть небольшое, но существенное расхождение. Все венецианцы сходятся во мнении, что именно на этих условиях, с учетом нескольких незначительных деталей, Мустафа скрепил документ печатью и предоставил охранную грамоту. Впоследствии Мустафа-паша изложил свою версию хронисту Али-Эфенди, участвовавшему в осаде. В ней есть еще один пункт: венецианцы все еще удерживали пятьдесят паломников, совершавших хадж, захваченных Кверини в январе, и обе стороны согласились с тем, что эти паломники должны быть выданы. В промежутке между этими двумя рассказами произошло нечто ужасное.

5 августа венецианцы начали погрузку на турецкие корабли. «До этого часа отношения турок со всеми нами были дружелюбными и без подозрений, поскольку они проявляли к нам большую любезность как на словах, так и на деле», — писал Нестор Мартиненго, хотя к этому моменту, вопреки условиям соглашения, османские солдаты уже входили в город и занимались случайным грабежом. Сдерживать людей, которым паша обещал щедрую добычу, было, вероятно, непросто.

В час вечерни, когда корабли были почти загружены, Брагадин отправился в путь, чтобы отвезти ключи от города Лале Мустафе. Гордый венецианский аристократ отбыл из Фамагусты с помпой – некоторые считали его скорее победителем, чем побеждённым полководцем. Он торжественно шествовал, сопровождаемый трубачами, в малиновых одеждах. Над его головой несли малиновый зонтик, пока…

Символ его власти. С ним отправились Бальоне, другие командиры и личная охрана – всего около трёхсот человек. Они прошли с высоко поднятыми головами среди насмехающихся рядов османской армии, но были благополучно и с должными церемониями доставлены в шатер Мустафы. Командиры оставили мечи у порога и вошли. Мустафа поднялся со своего места и жестом указал им на табуреты, обитые малиновым бархатом; они должным образом поцеловали руку паши, и Брагадин начал официальное заявление о капитуляции: «Поскольку Божественное Величество постановило, что это королевство должно принадлежать достославному великому синьору, я принёс ключи от города и настоящим передаю вам город в соответствии с договором, который мы заключили друг с другом». И вот, в момент наибольшей уязвимости венецианцев, всё пошло наперекосяк.

Договорённая капитуляция держится на нити взаимного доверия. Была ли это видимая гордость Брагадина, или его недавняя насмешка над Мустафой, или раздражение паши бессмысленностью осады, которая стоила не менее шестидесяти тысяч человек, или потребность оправдать отсутствие добычи перед своими людьми, или обоснованная обида на пленных, было ли это спонтанным или преднамеренным – ничего из этого не ясно, но когда Брагадин спросил, могут ли они теперь уйти, нить оборвалась.