В середине февраля двадцать галер были отправлены для наблюдения за Критом; 21 марта Али-паша также отплыл из Стамбула. Ранний отплытие неизбежно обрекало флот на долгий военный сезон. Отплывая из Стамбула, новый адмирал нёс в кармане беспрецедентные инструкции. В принципе, османы мало интересовались войной в открытом море. Они использовали свои корабли для перевозки войск и поддержки десантных операций против вражеских портов и островов; осады Мальты и Родоса были типичными примерами использования османской морской мощи. В этом отношении приказы Али-паши были экстраординарными. Они предписывали ему «найти и немедленно атаковать флот неверных, чтобы спасти честь нашей религии и государства». Невозможно узнать, были ли они отданы Соколлу или самим неосторожным султаном. Это предписание оказалось роковым.

В РИМЕ переговоры продолжались. В марте испанцы попытались перенести главную цель союза на Тунис, но Пий был непреклонен – экспедиция должна была отправиться на восток – и держал финансы под контролем. Когда всем сторонам наконец предложили подписать договор, венецианцы без объяснений приостановили переговоры и вернулись к переговорам с Соколлу; по мере того как петля вокруг Фамагусты затягивалась, венецианская фракция, выступавшая за мир, всё больше возмущалась. Папа был доведён до слёз; казалось, все его усилия обречены на провал; но к этому времени условия Соколлу стали более требовательными, и Пий отправил Колонну уговорить венецианцев вернуться за стол переговоров.

Наконец, в мае 1571 года, после десяти месяцев споров и искажений, окончательные условия были согласованы.

25 мая 1571 года три партии подписали исторический документ в Зале Консисторо в Ватикане. Неделю спустя на улицах Рима состоялись пышные празднества; специально отчеканенные монеты бросались в толпу «в знак радости и веселья». 7 июня документ о создании лиги был официально опубликован в Венеции перед огромной толпой; в соборе Святого Марка была отслужена месса, а дож прошёл в торжественной процессии.

По всей Италии царило волнение ожидания, отражавшееся в воодушевляющих речах самого Пия, сознающего, что он вошел в историю. По словам одного наблюдателя, он говорил «живыми и проникновенными словами, благодаря Божественное Величество за то, что во времена его понтификата Он ниспослал благодать христианскому миру, позволив католическим князьям объединиться и сплотиться против общего врага».

Условия лиги давали что-то каждому. Она была задумана не как временный союз, а, если следовать возвышенным формулировкам, как союз навечно – как постоянный крестовый поход, непосредственно отсылающий к истокам Средневековья. Она должна была носить как наступательный, так и оборонительный характер, война велась не только против турок, но и против их вассальных государств в Алжире, Тунисе и Триполи, и этот пункт имел решающее значение для Филиппа.

Были четко определены финансовые условия лиги: Испания оплачивала половину, Венеция – треть, папство – шестую часть расходов. Были также определены краткосрочные цели. Лига должна была подготовить немедленную экспедицию из двухсот галер и сопровождающих войск для возвращения Кипра и Святой Земли. Последняя цель была одинаково важна как для Венеции, так и для других стран.

и Испания молилась, чтобы ей оказали большую честь за нарушение, чем за наблюдение.

Это был выдающийся дипломатический ход Пия; он, казалось, преуспел там, где пятнадцать его предшественников потерпели неудачу. Создание единого фронта для отпора неверным давно было одной из самых горячих папских целей. Пий, благодаря одной лишь силе воли, упорству и деньгам, добился того, что многие считали невозможным, но, несмотря на красивые слова, которыми было облечено соглашение, многие опытные наблюдатели отнеслись к нему скептически. В январе Филипп предсказал: «В нынешнем виде Лига, я не верю, что она принесёт хоть какую-то пользу». Словно в подтверждение этих слов, едва высохли чернила, как Испания попыталась отказаться от условий.

Пию пришлось вернуть испанцев в строй, пригрозив отозвать субсидии крестоносцам. Многие другие остались столь же неубеждёнными. «На бумаге всё будет выглядеть прекрасно… но мы никогда не увидим никаких результатов».

Французский кардинал де Рамбуйе писал во время переговоров. Впоследствии он не видел никаких причин изменить своё решение, и в Стамбуле тоже надеялись, после неудачной экспедиции 1570 года, что всё рухнет само собой.

Тот факт, что союз вообще просуществовал хоть какое-то время, во многом объяснялся стечением двух примечательных обстоятельств. Во-первых, выбором предводителя объединённого христианского боевого отряда – дона Хуана Австрийского, единокровного брата Филиппа и незаконнорождённого сына его отца, Карла V. Во-вторых, жестокой и необычной развязкой осады Фамагусты, которая разворачивалась под подписи делегатов и ликующую толпу.

ВЕСЕННЕЕ ОТПЛЫТИЕ ПРИНЕСЛО Лале Мустафе свежих людей; Кипр находился так близко к османскому побережью, что, сколько бы людей ни погибло, пополнение было лёгким делом. Разнеслась молва о богатой добыче в Никосии, и паша объявил, возможно, неразумно, что добыча в Фамагусте будет ещё лучше. Авантюристы и нерегулярные войска стекались к делу. К апрелю у Лалы Мустафы была огромная армия, где-то около ста тысяч человек. Османы хвастались, что султан послал на осаду так много людей, что если каждый бросит ботинок в ров, они его заполнят. Важно то, что многие из них были шахтёрами, вооружёнными только

с кирками и лопатами. Внутри стен находилось четыре тысячи венецианских пехотинцев и столько же греков.

К середине апреля Лала Мустафа был готов серьезно приступить к делу.

Брагадин подсчитал свои ограниченные запасы продовольствия и решил, что нет другого выхода, кроме как изгнать мирных жителей. Пять тысяч стариков, женщин и детей получили продовольствие на один день и выступили из порта вылазки.

Теперь можно было ожидать, что любой безжалостный осаждающий генерал воспользуется этим преимуществом.

Юлий Цезарь позволил женщинам и детям умереть от голода, зажатым между римскими легионерами и фортом Верцингеторикса в 52 году до н. э.; Барбаросса заставил их вернуться к стенам Корфу в 1537 году. Непостоянный Лала Мустафа не сделал ни того, ни другого. Он позволил им вернуться в свои деревни. Это было одновременно и сострадательным, и проницательным поступком, гарантировавшим благосклонность к греческому населению.

Брагадин был полон решимости повторить оборону Мальты, но были и существенные различия: Фамагуста находилась не только в четырнадцати сотнях миль от какой-либо помощи, но и геология была иной. Биргу и Сенглея были построены на прочной скале; прокладка туннелей требовала нечеловеческих усилий. Фамагуста же была построена на песке – его было легко разрабатывать, даже если постоянно приходилось подпирать. В конце апреля огромная армия Лалы Мустафы начала прокладывать себе путь к городу. Христиане насмехались над турками за то, что они воюют, как крестьяне, кирками и лопатами, но стратегия оказалась невероятно эффективной.

Обширная сеть траншей зигзагами тянулась к рву. Она была настолько глубокой, что всадники могли ехать по ней, высовывая лишь кончики копий, и настолько обширной, что, по словам наблюдателей, в ней могла поместиться вся армия. Были возведены земляные брустверы, скрывавшие лишь верхушки османских палаток, и построены земляные укрепления шириной в пятьдесят футов, укреплённые дубовыми балками и мешками с хлопком. Если их разрушали орудийным огнём, их быстро восстанавливали. Когда платформы оказывались выше стен, на них устанавливали тяжёлые пушки.

Фамагуста в осаде

Защитники сражались с уверенностью рыцарей-иоаннитов за честь своей маленькой республики. Бальоне совершал вылазки и устраивал засады, отстреливал минёров, подсыпал порох в их окопы, прятал доски в песке, утыканном отравленными гвоздями, уничтожал артиллерийские установки и убивал пугающее количество людей. Стойкость обороны поражала и тревожила османское высшее командование. Люди писали в Стамбул, что Фамагусту защищают великаны. Когда 25 мая Лала Мустафа отправил Брагадину послание с очередной просьбой о сдаче, его встретили криками «Да здравствует Святой Марк!». Одна из этих переговоров была отвергнута ещё более бурным ответом. Венецианцы лелеяли надежду на помощь, и Брагадин попросил гонца передать своему господину, что, когда придёт венецианский флот, «я заставлю тебя идти перед моим конём и расчищу на спине землю, которой ты засыпал наш ров». Это были немудрые слова.

В конце концов, численное превосходство начало сказываться. В начале мая, когда Священная лига готовилась поставить свои подписи в Риме, османская артиллерия начала интенсивный обстрел. День за днём они обстреливали дома, чтобы сломить боевой дух горожан, и стены, чтобы разрушить их. Несмотря на героические ремонтные работы, люди Лалы Мустафы неумолимо разрушали укрепления; прокладывая подкопы, они закладывали мины и подрывали фронт равелинов и бастионов. 21 июня османы пробили решительный прорыв и провели первый из шести яростных штурмов, которые постепенно свели на нет оборону. Запасы продовольствия и пороха начали истощаться. «Вино кончилось», — писал венецианский инженер Нестор.

Мартиненго, «и ни свежего, ни солёного мяса, ни сыра не было, разве что по заоблачным ценам. Мы ели лошадей, ослов, кошек, ибо есть было нечего, кроме хлеба и бобов, пить было нечего, кроме уксуса с водой, и это закончилось». 19 июля епископ Лемесоса, талисман для народа, был убит за своим столом аркебузой. Греческие горожане верно поддерживали своих венецианских господ; теперь с них было довольно. Помня о конце Никосии, они обратились к Брагадину с просьбой о сдаче. После трогательной мессы в соборе Брагадин умолял их дать ещё пятнадцать дней. Они согласились, но османы тоже знали, что конец близок. 23 июля Лала Мустафа, всё больше разочаровываясь в бессмысленном, по его мнению, сопротивлении, бросил через стену прямое послание Бальоне, в очередной раз повторив формулу Сулеймана на Родосе: «Я, Мустафа-паша, хочу, чтобы вы, милорд генерал Асторре, поняли, что вы должны сдаться мне ради вашего же блага, ибо я знаю, что у вас нет средств к существованию – ни пороха, ни даже людей, чтобы продолжать оборону. Если вы сдадите город с честью, вам всем будет пощажено ваше имущество, и мы отправим вас в земли христиан. В противном случае мы захватим город нашим великим мечом и не оставим ни одного из вас в живых!» Запомните это.

ГЛАВА 18

Генерал Христа

Май-август 1571 г.

ПОКА ЛАЛА МУСТАФА ПРИБЛИЖАЛСЯ К ФАМАГУСТЕ, военно-морские приготовления Священной лиги уже шли полным ходом. Во всех портах Испании и Италии

— Барселона, Генуя, Неаполь, Мессина — люди, материалы и корабли кропотливо собирались. Западное Средиземноморье было охвачено хаосом неорганизованной деятельности: плохо скоординированной, неподготовленной — и опоздавшей. Венецианский посол в Испании наблюдал за происходящим в бессильной ярости. «Я вижу, что в морской войне каждая мелочь отнимает больше всего времени и мешает плаваниям, потому что отсутствие готовых вёсел или парусов, или достаточного количества печей для выпечки бисквитов, или нехватка четырнадцати мачт во многих случаях задерживает продвижение флота». Всё это так резко контрастировало с централизованной координацией османской военной машины: её планы составлялись задолго до этого, а их исполнение гарантировалось непреложным императорским указом. Губернатор Карамана лишился своей должности за десятидневное опоздание с набором людей для кипрской кампании годом ранее. У османов был план сражения против христианской угрозы, и они неукоснительно следовали ему весной 1571 года. Адмирал Али-паша отплыл на Кипр в марте; другой флот под командованием второго визиря, Пертева-паши, покинул Стамбул в начале мая; третий визирь, Ахмет-паша, в конце апреля повёл сухопутную армию на запад, угрожая адриатическому побережью Венеции; Улуч Али отплыл на восток из Триполи. Кампания должна была быть гораздо масштабнее завоевания Кипра. Она предполагала перенести боевые действия в сердце Адриатики, даже захватить Венецию или даже дальше:

«Владычество турок должно простираться до самого Рима», — риторически заявил Соколлу венецианцам. К концу мая Али и Пертев, посчитав осаду Фамагусты близящейся к завершению, объединили свои флоты и начали опустошать венецианский Крит.

Венецианцы отчаянно ждали перемен. К концу апреля их галерный флот под командованием нового командующего Себастьяно Вениера прибыл на Корфу.

После прошлогоднего позорного поражения под командованием Зане венецианцы доверили своё предприятие грозному человеку. Веньер, которому уже исполнилось семьдесят пять лет, с видом сварливого льва с венецианского постамента, был доблестным патриотом; хотя он и не был моряком, он был человеком решительным и деятельным – порывистым, решительным и обладавшим взрывным характером. Он воспринял известия о бедственном положении Кипра с растущим нетерпением и безуспешно пытался убедить своих офицеров отправиться в Фамагусту самостоятельно, не дожидаясь увиливающих испанцев. Это сочли слишком рискованным; флот всё ещё был неполным.

Оставалось только ждать. Постепенно союзники начали стягиваться к Мессине, на северном побережье Сицилии, к условленному месту начала операции. Марк-Антонио Колонна был вновь назначен командующим папскими галерами по настоянию Пия V, несмотря на прошлогоднюю неудачу.

К июню Колонна был в Неаполе. Теперь оставалось лишь ждать прибытия испанцев и руководителя всей экспедиции.

Выбор командира выпал Филиппу; первым его кандидатом был всегда осторожный Джанандреа Дориа. Папа тут же отверг эту кандидатуру – он лично обвинял Дориа в провале 1570 года, и венецианцы его ненавидели. Вторым кандидатом Филиппа был его младший единокровный брат, дон Хуан Австрийский. Выбор оказался весьма необычным.

Дон Хуан, двадцатидвухлетний, красивый, лихой, умный, благородный и отважный, движимый неутолимой жаждой славы, был полной противоположностью своему единокровному брату, рассудительному Филиппу. Он уже проявил себя как военачальник во время восстания морисков, но не без того, чтобы пойти на то, что Филипп считал неприемлемым риском. Когда дон Хуан встал в первых рядах и получил пулю из аркебузы в шлем, Филипп был возмущен. «Ты должен сохранить себя, а я должен сохранить тебя для более важных дел», — писал он с упреком. Для Филиппа в 1571 году Хуан представлял собой единственно возможного преемника династии; он был полон решимости не рисковать им в битве. Чтобы держать его под контролем и обеспечить мудрые советы по морскому делу (поскольку у дона Хуана не было опыта морских походов), он плотно сковал свою власть командой опытных советников, среди которых были Джан'Андреа Дориа, Луис де Рекесенс и маркиз Санта-Крус, Альваро де Басан, опытный моряк. Хотя Басан по своей природе был более склонен к агрессивным действиям, Филипп считал, что вероятность реального сражения была минимальна.