В конце концов, 22 августа Колонна и Дориа отплыли на встречу с венецианцами на Крите, «и все это было сделано», — с сожалением сообщал впоследствии Колонна, «несмотря на то, что Джанандреа, опасаясь быть обнаруженным, зашел так далеко в море, что вряд ли смог высадиться на Крите».

ВСЁ СЛУЧИЛОСЬ слишком поздно. Османы тщательно спланировали свою операцию и отплыли рано. Пийале покинул Стамбул в конце апреля с восемьюдесятью галерами; командующий армией Лала Мустафа отплыл двадцать дней спустя; кавалерия и янычары прошли через Анатолию к пункту сбора в Финике на южном побережье, в ста пятидесяти милях от Кипра. К 20 июля османы высадили на острове от шестидесяти до восьмидесяти тысяч человек.

Экспедиция была своего рода эхом Мальты, только гораздо масштабнее. Было две конкурирующие цели. Никосия, внутренняя столица в центре острова, и Фамагуста, «глаз острова», его хорошо укреплённый порт на восточном побережье. Самый компетентный полководец Венеции, Асторре Бальоне, предполагал, что османы направятся к Фамагусте, и Пийале снова настаивал на захвате безопасной гавани. Но где-то в глубине сознания Лалы Мустафы таился урок Мдины, которая стала заклятым врагом его тезки на Мальте. Он не хотел оставлять Никосию без защиты в тылу.

Лала Мустафа входил в ближайшее окружение султана. Его почётное имя – Лала, «опекун», – говорило о том, как он заботился о Селиме в детстве; он был ярым противником Соколлу Мехмеда, молчаливо осуждавшего всю затею. Успех теперь был критически важен для Мустафы, который разделял два качества со своим тёзкой, генералом Мустафой на Мальте: взрывной характер перед лицом упорного сопротивления и, соответственно, склонность к показательной жестокости. Эта черта характера не пошла бы на пользу делу Османской империи.

В ОТЛИЧИЕ ОТ РЫЦАРЕЙ БИРГУ, венецианцы, по крайней мере, проявили некоторую предусмотрительность в обороне своих кипрских цитаделей. Никосия расположена в центре огромной равнины острова — пыльного пространства длиной в тридцать миль, плоского, как бильярдный стол, мерцающего в летнюю жару. Открытая местность была

позволили несентиментальным венецианцам вырвать сердце из одного из самых очаровательных и космополитичных городов Европы. В 1560-х годах они взорвали дворцы и церкви, выселили тысячи людей и снесли самое ценное сооружение острова — монастырь Святого Доменико с его королевскими гробницами — во имя оборонительной инженерии. На его месте они возвели идеально симметричную звездчатую крепость, окружностью в три мили, словно сошедшую со страниц итальянского руководства по осаде. У неё было несколько недостатков — некоторые бастионы были облицованы дёрном, а не камнем, — но приглашенные эксперты сочли её «самой прекрасной и самой научной конструкцией». Летом 1570 года она была рассчитана на двухлетнюю осаду. В умелых руках она могла бы продержаться долго.

Проблема заключалась в том, что Никосии требовалось двадцать тысяч человек для защиты всего периметра; общее население города оценивалось в пятьдесят шесть тысяч, из которых только двенадцать тысяч были пригодны к военной службе, и многие из них были необученными греческими новобранцами. Священник Анджело Калепио, который позже написал поразительный отчет очевидца того, что произошло в Никосии, холодно отозвался об этих людях: у правительства «не было ни мушкетов, ни мечей, ни аркебуз, ни защитных доспехов… Многие из солдат были достаточно храбры, но у многих была такая плохая подготовка, что они не могли стрелять из мушкетов, не обжигая себе бороды». Эффективная оборона также требовала компетентного командира, и в этом отношении Венеции не повезло. Смерть лишила остров самых опытных генералов; лучший оставшийся солдат на острове, Асторре Бальоне, находился в Фамагусте.

По умолчанию контроль над Никосией перешёл к совершенно катастрофическому Николасу Дандоло. «О, если бы мы потеряли и его!» — с горечью писал Калепио.

Дандоло был осторожен, не обладал харизмой, презирал чужое мнение и был поразительно недалёк. На протяжении всей осады ему удавалось сводить на нет все усилия своих опытных венецианских офицеров и местной греческой кавалерии.

Никосия: «самое прекрасное и научное сооружение»

Он провалил почти всё. Лала Мустафа был удивлён, что смог высадиться без сопротивления. Дандоло запретил кавалерии отражать захватчиков. Венецианский сенат в последнюю минуту послал острову разрешение освободить греческих крепостных, пытаясь завоевать их расположение; освобождение так и не было осуществлено. С самого начала османы относились к местному населению с большой милостью. «Они не получили никакой свободы, — записал Калепио, — кроме той, что дал им Мустафа». Греков-киприотов было слишком легко оторвать от их итальянских хозяев. Когда неукреплённая деревня Лефкара сдалась туркам, отряд из Никосии совершил вылазку и устроил резню местного населения. Неудивительно, что последующие призывы к отдалённым деревням о помощи остались без ответа.

Лала Мустафа двинулся на Никосию, не встретив сопротивления, и быстро установил орудийные платформы и продвинулся вперёд. Дандоло же, казалось, застыл в неподвижности, запрещая вылазки, запасая порох и подавляя инициативу.

Калепио, впоследствии ожесточённый личной потерей и тюремным заключением, не смог сдержаться:

Мы стремились преследовать [врага] нашей кавалерией, чтобы помешать их лошадям подвозить хворост, но нам не позволяли этого делать: даже когда некоторые из них, самые смелые, подходили вплотную к нашему рву, чтобы срезать мосты и фронты бастионов и пробить брешь в стенах, лейтенант [Дандоло] не позволял нашим людям стрелять по ним, если их было один или двое, а только когда их было десять или больше.

говоря, что не может оправдать это перед Святым Марком. Таким образом, у неприятеля были все возможности повредить наши стены и бастионы, какие только ему хотелось, в то время как я и многие другие собственными ушами слышали надменные приказы и угрозы, адресованные нашим артиллеристам и их начальнику, о трате пороха, который выдавался с крайней скупостью, словно для того, чтобы не ранить людей, которые яростной и беспрестанной стрельбой пытались лишить нас жизни.

Даже то, что у них было, лейтенант хотел припрятать, так что многие стали считать его предателем. Синьор Пизани не раз спрашивал [его], почему он не позволяет нашим людям делать то, что необходимо для обороны, и они чуть не подрались, когда [Дандоло] сказали:

«Достопочтенный господин, нам следует очистить ров и выгнать врага, чтобы он не смог лопатами и кирками подкопать наши валы и сровнять их с землей». Синьор Дандоло ответил, что нашими бастионами являются горы.

В городе существовали разногласия между греко-православными и венецианскими католиками, а также между богатыми и бедными, которые Дандоло, а не Ла Валетт, не мог преодолеть. «Я видел мало милосердия там, где должен был его найти», – сетовал Калепио, который доставил солдатам на передовой два мула с едой и вином, «чтобы растрогать сердца богатых и знатных… но мало кто последовал моему примеру». Аристократические вожди стали покидать оборонительные сооружения с наступлением темноты и возвращаться в свои дома, что вызвало ропот среди солдат.

Решающий момент наступил 15 августа. Вдохновленный епископ Пафоса наконец убедил Дандоло разрешить вылазку, чтобы уничтожить османские орудия. Всё пошло наперекосяк. Некоторые недисциплинированные греки принялись грабить вражеский лагерь, после чего Дандоло запретил кавалерии выезжать на помощь. Основная масса профессиональных венецианских солдат была полностью уничтожена.

Лала Мустафа неоднократно пытался, сочетая обещания и угрозы, убедить Никосию сдаться. К 30 августа он был уверен, что спасательный флот не прибудет. Он предпринял ещё одну попытку, но венецианцы, движимые глубоким патриотизмом, отказались сдаться. «В этот критический момент все снова узнают по нашим блестящим делам, по нашей крови, насколько мы верны; по тому, что мы скорее умрём от меча, чем сменим своих хозяев». Вассальные греки, вероятно, были менее воодушевлены этими чувствами, но…

Пример Мальты был всем на память. Когда на дальних холмах зажгли сигнальные костры, мужчины, женщины и дети бросились к стенам и глумились над османами, напоминая им об их поражении под стенами Биргу пятью годами ранее. Власти на окраинах приказали разжечь костры, чтобы поднять боевой дух в городе, хотя и знали, что облегчения не предвидится. Дандоло взял себе в руки вооруженную охрану, чтобы защитить себя от злобы горожан.

В то время как осада Никосии вступала в свою последнюю отчаянную фазу, в трехстах пятидесяти милях отсюда, на Крите, союзный флот разыгрывал свою собственную жалкую трагедию препирательств и обмана. Испанский и папский флот наконец встретились с Зане в заливе Суда на севере Крита 30 августа. Венецианский командующий потерял около двадцати тысяч человек из-за болезней и искал пополнения у островов. У христиан теперь был значительный флот — 205 парусов против 150 у их противников, — но не было единого мнения о том, как действовать дальше, и не было согласованной цепочки командования. 1 сентября Колонна созвал военный совет на своем флагмане. Командиры совещались тринадцать дней. Дориа был не впечатлен состоянием венецианского флота и обвинил Зане в сокрытии его истинного состояния; Во время смотра флота Дзане выстроил все свои корабли в гавани и перебрасывал людей с одного корабля на другой по мере осмотра каждого, чтобы скрыть правду о сокращении своих сил. Дориа утверждал, что уже слишком поздно атаковать Кипр, и прямо заявил, что не намерен позволять Венеции «стяжать честь моими товарами». Он потребовал, чтобы венецианцы гарантировали безопасность его личных галер в размере двухсот тысяч дукатов в случае их гибели в ходе операции. Венецианцы отказались и настояли на освобождении Кипра: Никосия всё ещё держалась, и Дзане получил приказ направиться к Кипру и уничтожить османский флот; им было необходимо предпринять эту попытку. Дориа продолжал возражать. Дзане написал в Венецию, описывая обструкционистскую позицию Дориа: «Хотя он и делает вид, что готов сражаться с врагом, он совершенно этого не желает и постоянно создаёт препятствия». Для выяснения ситуации на Кипре были отправлены дополнительные разведданные. По мере того, как время и силы воли истощались, Колонна всё больше отчаянно стремился добиться хоть чего-нибудь, чего угодно. Наконец, ночью 17 сентября весь флот снялся с якоря, намереваясь вывести турок из равновесия ударом по острову Родос в их тылу.

Тем временем Пияле отправил разведчиков, чтобы выяснить намерения христианского флота. Критяне, готовые прийти на помощь, сообщили ему, что христиане безнадежно застряли и вряд ли добьются успеха. Пияле немедленно отделил шестнадцать тысяч человек с галер, чтобы присоединиться к решающему штурму Лалы Мустафы. На рассвете 9 сентября они приблизились, чтобы уничтожить противника, воодушевленные обещанием паши щедрой награды тем, кто первым войдет в город.

Османы сосредоточили атаку на четырёх направлениях. Неопытные греческие новобранцы, напуганные суматохой первого штурма, почти сразу же обратились в бегство. Венецианцам пришлось в основном сдерживать натиск противника. По всему городу разносился звон колоколов, сзывая людей на стены.

Калепион наткнулся на епископа Пафоса, «который был в нагруднике… [и]

заставил меня надеть на него наручи и шлем и пошел к его людям».

Два часа они сдерживали османов, но «наши люди были изрублены на куски, а небольшие рвы убежища были завалены трупами». Калепио видел, как людей расстреливали одного за другим: «Коадъютор упал, убитый мушкетной пулей; мессер Бернардо Боллани упал и некоторое время лежал под трупами, но был поднят и спущен к воротам. Николо Синклитико в конце концов отступил, получив рану в лицо, как и его брат Джеронимо».

Томас Висконти, их брат, умер; полковник Палаццо умер на месте; губернатор Ронкоме умер в своем доме; и (если быть кратким) через два часа

Непрекращающийся бой, почти все остались мертвыми». Среди защитников, все еще удерживавших свои позиции, царили смятение и ярость. Главный артиллерист одного из бастионов, у которого теперь не хватало пороха, яростно обрушился на своих полевых командиров: «Вы, псы, враги Бога, самих себя и королевства, разве вы не видите, что враг набирает силу? Почему у нас нет пороха, чтобы выбить их? Пока у меня был порох, чтобы обстреливать их фланги, они не продвигались. Чёрт вас побери. Мы что, съели порох? Мы что, наглотались ядер? Я вижу, что ваши сбережения для Святого Марка лишат нас дня». Но к этому времени Дандоло нигде не было видно. Он покинул свой пост и отступил ко дворцу.

На улицах шла беспорядочная борьба, «но без всякого порядка», когда османы хлынули в город. Многие греческие священники были убиты у своей церкви. Калепио и другой священник пытались сплотить бегущих греческих ополченцев: «Мы взяли большой крест и увещевали их как можно горячее… но хотя мы потратили два часа на их увещевания, это мало помогло». Некоторые пытались проскользнуть через амбразуры в стенах; другие

открыли ворота, пытаясь сбежать. «Многие были убиты турецкой кавалерией, другие взяты в плен, а некоторым удалось бежать».

Вокруг дворца на центральной площади защитники сгруппировались для последнего рубежа. К этому времени венецианцы были более полны решимости убить Дандоло, чем турки. Дворянин Андреа Пезаро разыскал Дандоло и попытался его зарубить. С криком «Вот, предатель!» он выкрикнул слово, но был сражён телохранителями командира. Дандоло хотел организовать организованную капитуляцию, но это было бесполезно. Тех, кто сложили оружие, просто перебили в натиске. Сражаясь ярд за ярдом, последние выжившие некоторое время держались в верхних комнатах дворца, выбрасывая турок из окон, пока сами не превратились в груду трупов.

Дандоло облачился в свою малиновую бархатную мантию, надеясь, что его пощадят, как важную персону. Его всё равно обезглавили. «Затем»,

По словам Калепио, «пьяный грек водрузил над дворцом турецкий штандарт, сбросив штандарт Святого Марка».